Я никого из детей не вышвыриваю, — произнесла я ровно, отчётливо отделяя одно слово от другого и не отводя взгляда от её мечущихся глаз. — За дверь уходят взрослые, здоровые и вполне дееспособные люди. Те самые, которые собирались лишить моего сына его собственной комнаты. Согласитесь, разница существенная. Отсчёт начался.
После этого спорить стало нечем. Это был удар точно в цель. Даже дальняя родственница, до этого изображавшая сочувствующую массовку, молча протиснулась боком к прихожей и сделала вид, будто вообще-то заходила всего лишь руки сполоснуть.
Развязка вышла мелочной, шумной и до смешного жалкой.
Дмитрий, его мать, Кристина и Алина, увешанные сумками, пакетами, сапогами, какими-то свёртками и тем самым зелёным ковриком, один за другим высыпали на лестничную площадку.
Соседки, разумеется, совершенно «случайно» оказались в подъезде: одна вдруг решила полить цветы, другая — проверить почтовый ящик. Наблюдали они за всей этой процессией с таким интересом, будто в доме давали бесплатный спектакль.
Кристина всхлипывала, размазывая по щекам тушь:
— И куда мне теперь идти? Мне же некуда!
Надежда Сергеевна цедила сквозь зубы проклятия про разрушенную семью, неблагодарность и конец родственных отношений.
Дмитрий, багровый от унижения, сжал кулаки и попытался хотя бы напоследок выглядеть хозяином положения:
— Дай ключи от машины. Мне мать, сестру и Алину перевезти надо.
Я чуть заметно усмехнулась.
— Автомобиль, Дмитрий, тоже оформлен на меня. И в страховке тебя больше нет. Такси будет через три минуты.
Я уже потянула дверь на себя, когда за моей спиной прозвучал убийственно спокойный голос Тамары Игоревны:
— Надежда Сергеевна, крепости магнитиками не захватывают. Их годами строят. Проходите, лифт как раз приехал.
Новый замок щёлкнул сухо, уверенно, окончательно.
Поздно вечером Дмитрий позвонил. В голосе уже не осталось ни прежней самоуверенности, ни командного тона. Он звучал помято, устало, почти жалко.
— Оль, может, я хотя бы сегодня переночую? — пробормотал он. — У мамы Кристина с Алиной, все друг у друга на головах сидим. Места вообще нет.
— Дмитрий, ты ведь сам говорил, что ты мужчина в доме, — ответила я спокойно. — Осталось только уточнить, в каком именно.
На том конце повисла тяжёлая, растерянная пауза.
— Ты это серьёзно?
— Совершенно. Для тебя моя квартира закончилась в тот момент, когда ты решил выселить отсюда моего сына.
Так мы с Егором остались вдвоём.
Вечером тишина в квартире показалась почти осязаемой — мягкой, тёплой, наконец-то нашей. Мы нажарили большую сковородку картошки с луком и грибами, достали из кладовки банку крепких солёных огурцов и устроились на кухне, как после долгой осады.
Егор ел молча, жадно, а потом поднял на меня глаза исподлобья:
— Мам… Хорошо, что ты тогда не стала кричать. Я думал, ты сейчас как начнёшь орать.
Я положила ему на тарелку самый крупный огурец.
— Кричат, сынок, когда тебя не слышат. А если у тебя на руках документы, факты и уважение к себе, можно говорить очень тихо. Иногда так даже страшнее.
Девочки, дорогие мои. Если родня мужа однажды сообщает, что хочет «совсем чуть-чуть пожить временно», сразу задавайте три вопроса: до какого конкретно числа, за чей счёт будет покупаться туалетная бумага и почему, ради всего святого, их «ненадолго» приехало к вам посреди лета с пуховиками.
Потому что человек, который заселяется «на недельку» с зимними сапогами, планом прописки и перечнем ваших комнат, — уже никакой не гость. Это квартирный клещ, только с семейными правами.