— А если всё-таки нет?
— Значит, именно сейчас ты это и поймёшь, — спокойно сказала мама. — И лучше узнать такое сейчас, чем через несколько лет.
Вот такая у меня мама. Двадцать лет преподавала математику в школе, поэтому у неё даже в чувствах всё раскладывается по полочкам.
Тридцать восемь дней у мамы
Утром Галина Павловна никуда собираться не стала. Она устроилась на кухне с чашкой чая, а кот лежал у неё на коленях, будто всё происходящее его совершенно не касалось. Андрей уже был в куртке, стоял в прихожей и явно торопился на работу.
— Марин, мы с мамой всё обсудили, — сказал он, не глядя мне прямо в глаза. — Она останется до конца месяца, как и планировали. Больше такого не повторится. Она дала слово.
— Не повторится, — донеслось с кухни.
Голос у свекрови был обиженный, почти детский — так говорят дети, которых наказали, но они всё равно считают себя правыми.
— Хорошо, — ответила я. — Тогда я уеду к маме.
Андрей даже шапку снял.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
Собиралась я почти час. Сложила пелёнки, бодики, распашонки, подгузники, бутылочки для воды — хотя Полина воду тогда вообще не пила, я всё равно сунула их в сумку. Просто хотелось забрать всё своё, всё детское, всё, что могло понадобиться.
Коляску Андрей вынес молча. Такси до Белой Церкви обошлось примерно в четыреста пятьдесят гривен. Он сам рассчитался с водителем переводом, пока я устанавливала автолюльку и проверяла ремни.
Когда я уже садилась в машину, он сказал:
— Ты отбираешь у меня дочь.
— Я ничего у тебя не отбираю, — ответила я. — Приезжай хоть каждый день. Мама тебе дверь всегда откроет. А если не приедешь — это уже будет твой выбор, не мой.
Он ещё несколько секунд стоял рядом с машиной. Потом наклонился, поцеловал Полину в лоб и выпрямился. Меня он не поцеловал.
Галина Павловна к окну не подошла. Или подошла, а я этого не увидела. Я специально не стала поднимать голову.
Через три дня она сама набрала мой номер. Я долго смотрела на экран, где высвечивалось: «Галина Павловна». Потом всё-таки ответила.
— Марина, возвращайся, — начала она без приветствия. — Я же сказала, что больше не буду. Зачем ты меня перед всем домом выставляешь? Твоя соседка снизу уже всем языком разнесла.
— Тётя Валентина мне не родственница, — сказала я. — И позорю вас не я. Я просто живу у своей мамы.
— С моей внучкой.
— С моей дочерью. Если хотите — приезжайте к нам. Мама возражать не будет.
— Вот ещё, — бросила она и отключилась.
После этого она больше не звонила.
У мамы я прожила тридцать восемь дней. Галина Павловна уехала обратно в Павлоград через две недели — точно в тот день, когда и собиралась, день в день. Но я не вернулась сразу. Мне было важно, чтобы квартира какое-то время побыла без неё. Чтобы из неё ушёл запах её лука, её вещей, её кота, её присутствия.
Андрей этого до конца не понял, но спорить не стал.
Он приезжал к нам. Сначала каждый вечер после работы — усталый, раздражённый, всего на час. Брал Полину на руки, укачивал, а со мной разговаривал мало. Потом стал появляться через день. Потом только по выходным. Однажды остался ночевать у мамы, на раскладушке. Утром сказал, что мама у меня хорошая — спокойная, тихая.
Мама это услышала и только улыбнулась.
Как-то в апреле Андрей сидел на кухне с Полиной на руках и вдруг сказал:
— Мать мне потом всё рассказала. Про Лену. Как всё было. Я раньше знал только, что у неё была сестра. И всё. Сорок лет молчала, Марин.
— Мне она тоже рассказывала.
— Знаю. Она сказала, что первой рассказала тебе. Не мне — тебе.
Он замолчал. Полина тянула его за нос, а он даже не пытался отстраниться.
О Галине Павловне я потом услышала от тёти Валентины, той самой соседки снизу, уже после возвращения домой. Она сказала, что свекровь во дворе жаловалась всем подряд: будто невестка украла у сына ребёнка, будто я истеричка, будто после роддома меня надо было везти не домой, а к врачу.
Тётя Валентина тогда спросила её прямо:
— Галя, а зачем ты младенца на мороз выносила?
По словам соседки, Галина Павловна ничего не ответила. Просто развернулась и ушла.
Домой я вернулась во второй половине апреля. Андрей встретил меня с цветами — жёлтыми тюльпанами. Детская кроватка стояла на своём прежнем месте, у окна. Диван исчез. Кота не было. Банки с подоконника пропали. Мои кастрюли уже не валялись на балконе — они снова стояли в шкафу, там, где и должны были стоять.
Андрей постарался вернуть всё так, как было раньше.
Только моей синей кружки больше не нашлось. Но я и без объяснений знала: её выбросили.
Мы живём дальше. Полине сейчас полгода. Она уже сидит и заливается смехом, когда за стеной мяукает соседский кот. Андрей каждый вечер с ней возится, играет, носит на руках. Со мной он ведёт себя нормально. Спокойно.
Но теперь каждое воскресенье он ездит к матери в Павлоград. Один. Без нас. Говорит, ей тяжело совсем одной.
Меня он с собой не зовёт. А я и не прошусь.
Полину крестили в июле. Крёстной стала моя подруга, крёстным — брат Андрея, Денис. Галина Павловна на крестины не приехала. Передала Андрею, что у неё поднялось давление.
А недавно я перешивала Полине пуговицы на старом конверте — том самом, с розовой лентой. И вдруг нащупала что-то твёрдое в уголке под подкладкой. Распорола шов и достала маленькую английскую булавку. К ней была привязана красная нитка.
От сглаза.
Когда Галина Павловна успела её туда приколоть, я так и не поняла.
Я долго держала эту булавку на ладони. Потом убрала в шкатулку.
Почему-то выбросить не смогла.