Ведь это всего месяц, убеждала я себя. И половина уже почти позади — меньше трёх недель осталось.
Пустая кроватка
На шестнадцатое утро я открыла глаза только в одиннадцать. За всё это время такое случилось впервые: Полина не разбудила меня раньше. В комнате было светло, солнце лезло прямо в окно. На улице стоял мартовский мороз — минус двенадцать, но день казался почти весенним из-за этого яркого света.
Я лежала несколько секунд и никак не могла понять, что не так. Почему вокруг такая тишина.
Потом повернула голову к детской кроватке.
Кроватка пустовала.
Как я вскочила, я потом так и не смогла вспомнить. Помню только, что металась по квартире, а там никого не было. Ни Галины Павловны, ни Полины. На вешалке не висела её сумка, в прихожей не стояла коляска. Только кот сидел на подоконнике и смотрел на меня так, будто всё понимал.
Я набрала Галину Павловну — гудки шли, ответа не было. Тогда позвонила Андрею.
— Андрей, где Полина?
— В каком смысле? — не понял он. — Дома.
— Её дома нет. Твоей мамы тоже нет. Коляска пропала.
— Марин, ну они, наверное, вышли погулять. Не накручивай себя.
— Я запретила ей брать ребёнка без меня! Ты сам это слышал!
— Может, ты спала, а она не захотела тебя будить.
Я не стала дослушивать. Сбросила вызов, вылетела на лестничную площадку в тапочках и халате, сверху накинула первую попавшуюся куртку. Уже потом сообразила, что это куртка Андрея.
Снизу как раз поднималась тётя Валентина, наша соседка, с мусорным пакетом в руке.
— Мариночка, ты куда в таком виде? — ахнула она. — А свекровь твоя с коляской час назад к церкви пошла. Сказала, к батюшке, чтобы от сглаза что-то прочитали. Я ещё подумала: рановато такую кроху таскать.
Я рванула вниз, через пару ступенек вспомнила про телефон, вернулась, схватила его и снова побежала. Ключи, конечно, остались внутри. Дверь так и стояла распахнутой — это я поняла уже позже, когда кот выбрался на площадку, и тётя Валентина загоняла его обратно в квартиру.
Покровская церковь у нас совсем рядом, за двумя домами. Пешком — пять минут. Но тогда мне казалось, будто я бегу бесконечно. Снег забивался в тапочки, ноги мгновенно заледенели, халат путался, куртка сползала с плеч, а в голове была одна мысль: только бы она была там.
Галину Павловну я увидела у ограды. Она сидела на лавочке. Рядом стояла наша коляска, накрытая сверху пледом — моим, клетчатым. Возле свекрови примостилась какая-то женщина в платке, наверное, её знакомая. Они о чём-то разговаривали и даже смеялись.
Я подлетела к коляске и дёрнула плед.
Полина спала.
Личико у неё было красное от холода, щёки яркие, как яблоки, но она спала. Дышала. Я не тронула её, не стала будить. Просто стояла, наклонившись над коляской, и смотрела, как поднимается и опускается её грудь.
— Ты чего прибежала? — искренне удивилась Галина Павловна. — Да ещё раздетая! Марина, ты в своём уме?
— Вы забрали моего ребёнка, — сказала я.
И сама удивилась, насколько спокойно прозвучал мой голос. Даже не громко. Почти шёпотом.
— Пока я спала. На мороз. Ей три недели.
— Я её батюшке показала, он молитву прочитал, — стала объяснять свекровь. — От сглаза. Ты же её некрещёной держишь, а к вам кто только не ходит: медсестра, соседи. Ребёнка защищать надо. Я же по-хорошему хотела.
Женщина в платке сразу поднялась и тихо ушла, будто её здесь никогда и не было.
Я молча развернула коляску и повезла домой. Галина Павловна шла следом, что-то говорила мне в спину, но я не разбирала слов. Да и не хотела разбирать.
Вечером, когда Андрей вернулся с работы, я позвала его в ванную. Включила воду посильнее, чтобы Галина Павловна нас не услышала, и сказала:
— Андрей, завтра утром твоя мама едет домой. Если нет — я сама уезжаю с Полиной к своей маме.
Он устало посмотрел на меня.
— Это из-за прогулки?
— Это из-за того, что я проснулась, а ребёнка нет. Понимаешь? Я открыла глаза — и её нет. Я не знала, где моя дочь.
— Но мама же её не похитила. Она бабушка.
— Она взяла её без разрешения. На мороз. Повела к посторонним людям. После того как я при тебе сказала: нельзя.
Андрей перекрыл воду. Несколько секунд молчал.
— Марин, мама рассказала мне про Ленку. Про то, что и тебе рассказала. Ты понимаешь, что ей тоже страшно?
— Понимаю. Ей страшно — и поэтому она несёт Полину на мороз? Какая тут логика?
— И что мне теперь, мать за дверь выставить?
— Андрей, тебе тридцать девять лет. Это твоя мама, да. Но Полина — моя дочь. И твоя тоже. Ты сейчас с кем?
— Я не хочу быть ни с кем. Я между вами. Почему я вообще должен выбирать?
— Потому что это ты её сюда позвал. Не я.
Он ничего не ответил. Вышел из ванной и пошёл к матери. Потом они долго разговаривали за закрытой дверью. Я слышала приглушённые голоса, но слов разобрать не могла.
Ночью мне стало совсем плохо. Не физически — по-другому. Я лежала рядом с Полиной, слушала её дыхание и думала: а вдруг правда всё дело во мне? В гормонах, в усталости, в недосыпе. Может, я действительно схожу с ума, как намекает Галина Павловна? Женщина потеряла ребёнка, пережила страшное, старается помочь, а я выгоняю её из дома и ставлю мужу ультиматум на третьей неделе после роддома.
Может, надо было просто сказать: «Галина Павловна, я очень испугалась. Пожалуйста, больше так не делайте». И всё. Жить дальше. Терпеть. Приспосабливаться.
В час ночи я позвонила маме. Она не спала — у неё бессонница с тех пор, как умер папа.
— Мам, скажи честно… я, может, уже совсем не в себе?
— Марина, ты не сошла с ума, — ответила она сразу. — Ты вымоталась. Это разные вещи. Приезжай. Твоя комната свободна.
— А если Андрей обидится? Насовсем?
— Насовсем из-за такого не обижаются. Насовсем бывает по другим причинам. А это его мать. Подуется и приедет.