И так мы остались в квартире втроём. Если быть совсем точной — вчетвером, потому что кот тоже считал себя полноправным членом семьи.
Месяц, который тянулся бесконечно
Минуло две недели. Хотя нет, не две — меньше. Двенадцать дней. Потом, когда всё уже закончилось, я специально сверялась с календарём и пересчитывала их по одному.
За эти двенадцать дней Галина Павловна успела перекроить кухню под себя. Пакеты с крупами исчезли из шкафа и выстроились на подоконнике в её одинаковых банках с наклейками. Мои кастрюли вдруг оказались на балконе. Любимая синяя кружка с тонкой трещинкой пропала совсем: свекровь выбросила её, заявив, что из надбитой посуды пить нельзя — нехорошая примета. Кот, едва Полину брали на руки, тут же забирался в её кроватку и устраивался там спать. Я выгоняла его оттуда, наверное, по десять раз за день.
При мне Галина Павловна Полину ничем не допаивала. Но однажды я полезла в ящик под пеленальным столиком и нашла там пустой флакончик от укропной воды. Совсем свежий, из аптеки за углом, даже чек рядом лежал. Я спросила прямо. Свекровь спокойно ответила, что покупала для себя, мол, у неё самой живот прихватило. Может, и правда для себя. А может, нет. Я так и не поняла.
На девятый день пришла патронажная медсестра, Татьяна Юрьевна. Полная, жизнерадостная женщина, которая натянула бахилы прямо поверх зимних сапог. Она взвесила Полину, осмотрела пупок, записала что-то в карту. Галина Павловна всё это время маячила рядом, будто принимала проверку вместе со мной.
— Молока у неё, по-моему, маловато, — сказала свекровь медсестре так, словно меня в комнате не существовало. — Ребёнок голодный, ночью плачет. Может, уже смесь пора давать?
Татьяна Юрьевна глянула на весы и даже бровью не повела.
— Какая смесь? За неделю плюс двести сорок граммов. Прекрасная прибавка. Молока хватает, бабушка, не переживайте.
— Ну, специалистам, конечно, виднее, — протянула Галина Павловна таким тоном, что сразу становилось ясно: виднее всё-таки ей.
Когда медсестра ушла, я набрала Андрея на работу и сказала, что вечером нам нужно поговорить. Не на бегу, не между делом, а по-настоящему.
До декрета я работала логопедом в детском саду. Был у меня мальчик Матвей: пять месяцев не мог произнести «р», сколько мы ни занимались. А потом однажды в столовой вдруг выдал на всю группу: «Компот без сахарррра». Так громко и отчётливо, что повариха от неожиданности уронила половник. Не знаю почему, но именно Матвея я часто вспоминала по ночам, сидя с Полиной на руках. Наверное, мозг цепляется за любую ерунду, когда человек не высыпается. Впрочем, не об этом.
Вечером мы с Андреем устроились на кухне. Галина Павловна смотрела сериал в детской; через стену доносились драматичные голоса — там кто-то кого-то предавал, разоблачал и снова прощал.
— Андрей, давай договоримся нормально, — начала я. — Пусть мама приезжает к нам. Хоть каждый день, я не против. Я даже сама буду оплачивать ей такси туда и обратно. Я посчитала: примерно двести сорок гривен в одну сторону. Пусть приезжает утром, готовит, выходит с нами гулять, помогает. Но вечером — домой. А ночами мы справимся сами.
Он устало потёр лицо ладонями.
— Марин, ну что ты, как ребёнок. Маме шестьдесят четыре. Она каждый день будет мотаться туда-сюда по сорок километров? Она же ради нас старается.
— Ради нас? — не удержалась я. — Или ради себя?
— Это ещё что должно означать?
Честно говоря, я сама толком не знала. Вырвалось. От злости, усталости, бессилия. Андрей обиделся, встал и ушёл в комнату.
А я осталась на кухне и думала: ну разве я требую невозможного? Я просто хочу спать в собственной квартире рядом с мужем и дочкой. И чтобы в детской кроватке лежал ребёнок, а не кот.
Ночью между мной и Галиной Павловной состоялся разговор, которого я совсем не ждала.
Полина уснула только ближе к двум. Я осторожно переложила её, постояла рядом, прислушалась к дыханию, а потом вышла на кухню попить воды. Свет там не горел. Свекровь сидела у окна в темноте. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем.
— Не спится? — тихо спросила я.
— Мне вообще не спится, — ответила она, не глядя на меня. — С того дня, как вы приехали.
Я налила себе воды и зачем-то села напротив. Хотя могла развернуться и уйти.
— Ты думаешь, я тебе назло всё делаю, — сказала Галина Павловна всё тем же ровным голосом. — А я скажу один раз, а дальше думай как хочешь. До Андрея у меня была дочь. Леночка. Ей три месяца было. Вечером я её покормила, уложила, сама рядом прилегла и уснула. Очень устала. А утром она уже не проснулась. Врачи сказали: такое бывает, никто не виноват. Только я с тех пор, Марина, нормально не сплю. Сорок лет не сплю. Андрея маленького всю ночь караулила. Потом Дениса. И к вашей Полине я ночью захожу не потому, что лезу. Я слушаю, дышит она или нет.
Она произнесла это без рыданий, без надрыва. Просто водила пальцами по краю кружки и смотрела в чёрное окно.
Мне стало так стыдно, что я даже не сразу нашла слова. За ту выброшенную кружку, за свой вопрос «ради нас или ради себя», за то, что всю неделю мысленно называла её всякими нехорошими словами. Андрей никогда не рассказывал мне про Леночку. Может, и сам не знал подробностей. А может, знал, но молчал — у них в семье многое оставалось внутри.
— Галина Павловна, — сказала я наконец. — Почему вы раньше мне не сказали?
— А зачем? — она пожала плечами. — Это моё.
— Андрей знает?
— Знает, что была девочка. И всё. Как именно — не знает. Я ему не рассказывала. И ты не рассказывай.
— Не расскажу.
— И жалеть меня не надо. Терпеть этого не могу.
Потом она поднялась, вылила холодный чай в раковину и ушла к себе. А я ещё долго сидела на кухне в темноте и думала, что, может быть, действительно веду себя как маленькая. Решила: ну потерплю.