— Она усердная, это даже трогает, — со смешком говорила по телефону Людмила Сергеевна. — Как собачка, которая тапочки к ногам тащит.
Полина замерла в прихожей, держа в руке пакет, откуда тянуло тёплым хлебом и дорогим сыром. Ключ она только что вынула из замка почти бесшумно: за последние месяцы привыкла входить осторожно, чтобы не раздражать хозяйку квартиры лишним звоном и шорохом. Дверь на кухню была приоткрыта, и голос свекрови долетал до неё отчётливо.
— Да брось ты, Галина, какая там любовь, — легко смеялась Людмила Сергеевна тем самым мягким, приветливым смехом, которым обычно встречала гостей. — Девчонка почти провинциалка. Отец у неё, кажется, с лесом связан, пилорамы какие-то. Деньги водятся, не спорю. Но деньги и у торговцев бывают. Ты на неё посмотри: лицо такое, будто она вот-вот начнёт пирожки предлагать. Егору просто обстоятельства удачно сложились. А подарки она мне возит — пусть возит, мне что, отказываться?
Ручки пакета больно врезались Полине в пальцы. Она смотрела то на рисунок обоев, то на вешалку, где безупречно ровно висели пальто, то на фотографию в рамке: Людмила Сергеевна обнимала Егора возле колонн какого-то музея. Полина думала только об одном — надо не забывать дышать. Вдохнуть. Выдохнуть. Не выдать себя ни звуком.
Она медленно опустила пакет на пол, так же осторожно вышла обратно и прикрыла за собой дверь. Спускаясь по лестнице, Полина слышала собственные шаги и с удивлением понимала: они звучат ровно, спокойно, будто внутри у неё ничего не рухнуло.
А ведь начиналось всё совсем по-другому.
Полина и правда выросла в небольшом украинском городке, где людей знали не только по именам, но и по семейным историям. Её отец, Андрей Павлович, с юности не боялся тяжёлой работы: сначала всё делал своими руками, потом сумел поднять небольшое дело, а со временем оно разрослось настолько, что семья выбралась из тесной квартиры и переехала в добротный, крепкий дом. Мама, Валентина Юрьевна, пекла такие пироги, что по субботам к ним могли без приглашения заглянуть сразу десяток знакомых — и всем находилось место за столом.
Полина получила образование, уехала в большой город, устроилась на работу. С Егором она познакомилась на выставке книжной графики. Он показался ей мягким, деликатным, немного растерянным человеком. Рядом с ним не хотелось защищаться или притворяться — с ним было тихо и надёжно. Именно это Полина тогда почувствовала почти сразу.
Свадьбу они устроили без лишней пышности. Людмила Сергеевна вела себя на торжестве безупречно, хотя слишком внимательно разглядывала скатерти, приборы и сервировку, словно определяла их происхождение и цену. Валентина Юрьевна подарила молодым вышитые рушники. Свекровь поблагодарила её настолько выверенно и холодно-вежливо, что у Полининой мамы дрогнули губы. Полина заметила это, но сделала вид, будто ничего особенного не произошло.
После свадьбы она решила: нужно стать для свекрови своей. Не сразу — постепенно. Просто стараться больше, быть внимательнее, терпеливее, мягче.
Людмила Сергеевна давно овдовела. Она жила одна в просторной квартире в центре, когда-то преподавала в институте, а теперь всё ещё вела какие-то занятия при библиотеке и очень любила фразы вроде: «В нашем кругу так не принято». Полина толком не понимала, что это за круг и где проходят его невидимые границы, но отчаянно хотела туда попасть.
Начала она с малого. Привозила букеты, необычные сорта чая, красивый шёлковый платок к осеннему пальто. Людмила Сергеевна принимала всё это с едва заметным кивком — так, наверное, принимают не подарок, а положенную дань.
Однажды она сказала:
— Полиночка, вы такая заботливая. Только не стоит так тратиться, мы ведь люди простые.
Слово «простые» прозвучало странно. Будто Людмила Сергеевна говорила не о себе, а о ком-то постороннем — и говорила с лёгкой брезгливостью.
Тогда Полина решила действовать иначе и стала приглашать свекровь в рестораны. Выбирала заведения с белыми скатертями, приглушённым светом и официантами, которые разговаривали почти шёпотом. Заказывала всё, что нравилось Людмиле Сергеевне, и расплачивалась, даже не всматриваясь в счёт. Свекровь ела с достоинством королевы, вспоминала старых знакомых, университетских профессоров, какого-то человека из министерства, с которым была близко знакома ещё в молодые годы.
Полина слушала внимательно, улыбалась, кивала, смеялась там, где следовало. И каждый раз по дороге домой убеждала себя: сегодня между ними стало чуть теплее. Сегодня лёд хотя бы немного тронулся.
Но ничего не менялось. Людмила Сергеевна могла за ужином похвалить блюдо, а через минуту заметить, что Полина держит бокал «не совсем так». Могла небрежно бросить: «Наверное, у вас в провинции это считается милым». Егор в такие моменты опускал глаза в тарелку и тихо произносил:
— Мам, ну хватит.
Только говорил он так мягко и негромко, что его слова словно растворялись в воздухе, не долетая до адресата.
Настоящий размах Полинина забота обрела весной. Как-то Людмила Сергеевна между делом вспомнила, что в молодости у них была дача среди сосен. Она говорила о нагретых солнцем досках, о запахе смолы, о тишине, о грядках с укропом и о калитке, которая скрипела особенным образом. Дачу продали после смерти мужа, и с тех пор, призналась она, ей порой мучительно не хватает той жизни.
Свекровь смотрела в окно, и в её голосе впервые прозвучала такая настоящая тоска, что у Полины сжалось сердце.
Она рассказала обо всём отцу. Андрей Павлович выслушал дочь, немного помолчал, а потом сказал:
— Хочешь, чтобы мать Егора приняла тебя по-настоящему? Подари ей частичку той жизни, по которой она скучает. Только договаривайся с умом.
Подходящий участок нашли довольно быстро: хорошее место за городом, сосновая роща рядом, крепкий дом из тёплого бруса и широкая веранда, на которой легко было представить тихие летние вечера.