Во дворе обнаружился ещё и старый колодец с крепким срубом. Андрей Павлович помог с деньгами, но всё остальное оставил Полине: смотреть документы, разговаривать с хозяевами, сбивать цену, договариваться о сроках. Договор купли-продажи она оформила на себя — так было быстрее и надёжнее, пока продавцы не начали сомневаться и менять условия. Потом, решила Полина, спокойно переоформит дом на Людмилу Сергеевну через дарственную.
Подарок решили показать в тёплый майский день. Полина сказала свекрови, что просто хочет вывезти её за город, подышать воздухом. Машина свернула с асфальта на узкую просёлочную дорогу, проехала мимо сосен и остановилась у аккуратной калитки. Людмила Сергеевна вышла, медленно оглядела дом, сад, веранду, колодец — и вдруг будто помолодела. В её лице появилось такое растерянное, почти девичье выражение, что Полина на секунду перестала дышать.
— Это что такое? — тихо спросила свекровь.
— Это ваш домик за городом, — ответила Полина. — Ваша дача. Если, конечно, вам нравится.
Людмила Сергеевна прижала пальцы к груди, потом шагнула к ней и обняла. Не вежливо, не для вида, а сильно, горячо, чуть дрожа. Полина почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Ей показалось: вот оно. Наконец-то всё сдвинулось. Наконец-то её приняли.
Через несколько дней она осторожно завела разговор о нотариусе, дарственной и переоформлении документов. Но Людмила Сергеевна тут же всплеснула руками:
— Полинка, ну что ты выдумываешь? Какие ещё бумаги между своими? Мы же не чужие люди. Оформлять такое в семье — как-то мелко, неприятно. Ты сама сказала: дача моя. Значит, так и есть. Пусть всё остаётся как есть, зачем портить хорошее дело канцелярщиной?
Полина не стала спорить. Слово «семья» прозвучало для неё теплее любой печати и любой подписи. Папка с документами легла в ящик письменного стола, ключи остались у Людмилы Сергеевны, а та принялась осваивать новый мир с неожиданным размахом. Заказала лёгкие занавески, привезла старинные фарфоровые чашки, нашла рабочих, чтобы привести в порядок яблони и кусты смородины. Почти каждый день она звонила Полине и рассказывала, что распустилась сирень, что на веранде чудесно пить чай, что вечером в соснах шумит ветер. И в такие минуты её голос становился почти нежным.
А потом пришла осень, и в доме свекрови всё чаще стало звучать слово «театр».
Точнее, оно и раньше занимало там почётное место, но теперь произносилось с особым значением. Намечалась премьера, на которую, по словам Людмилы Сергеевны, должны были собраться люди «их круга». Ожидали профессора, старого приятеля её покойного мужа, супружескую пару с сыном на серьёзной должности, кого-то из художественной галереи. Билеты Людмила Сергеевна раздобыла сама и говорила об этом так, словно одержала победу в трудной и благородной битве.
Накануне Полина зашла к ним с коробкой пирожных. Егор стоял у гладильной доски и тщательно выводил утюгом воротник рубашки. Людмила Сергеевна у зеркала примеряла серьги, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону.
— Вы завтра на премьеру? — спросила Полина. — Я тогда успею купить платье. Хочется выглядеть уместно.
Свекровь обернулась. На её лице появилась та мягкая, снисходительная жалость, с которой обычно разговаривают с маленькими детьми или с теми, кого не хотят прямо обидеть.
— Полинка, милая, ты завтра лучше побудь дома. Отдохнёшь, займёшься собой. Мы там будем с друзьями семьи, а это люди особенные. Интеллигентные, тонкие. Понимаешь, разговоры пойдут такие… не совсем простые. О вещах, в которые тебе, наверное, пока было бы неловко включаться. Ты сама почувствуешь себя не на месте.
— Я постараюсь, — негромко сказала Полина. — Я ведь читаю, учусь понимать.
— Конечно, дорогая, конечно. — Людмила Сергеевна легко коснулась её плеча, почти не касаясь. — Но дело не только в разговорах. Есть ещё общее впечатление. Люди смотрят — и сразу понимают, откуда человек, какая у него среда. У тебя, прости, всё это очень заметно. Простое происхождение. Это не недостаток, даже по-своему трогательно. Просто в таких местах оно слишком бросается в глаза. Не сердись, я ведь о тебе думаю.
Полина перевела взгляд на мужа. Егор с видом крайней сосредоточенности продолжал гладить воротник, хотя рубашка уже давно была без единой складки. Он водил утюгом по одному и тому же месту, будто от этого зависело что-то важное.
— Егор?
— Поль, мама просто хочет, чтобы никому не было неловко, — сказал он, так и не подняв глаз. — Сходим вместе в другой раз. Честно.
Она улыбнулась. Улыбка получилась такой спокойной и ровной, что Полине самой стало от неё не по себе. Она поцеловала Егора в щёку, пожелала им хорошего вечера и вышла. По дороге домой она не плакала. Только смотрела на городские огни и считала светофоры — так же, как в детстве, когда боль становилась слишком сильной, а показывать её было нельзя.
Весь следующий вечер Полина провела на кухне. Окно было приоткрыто, чай заварен, но чашка так и осталась нетронутой. Она думала о том, сколько сил, денег и терпения ушло за эти месяцы на то, чтобы стать для них своей. И как легко всё это оказалось не замечено. Вернее, замечено — но принято как само собой разумеющееся.
Егор вернулся поздно. Весёлый, довольный, слегка захмелевший от вина и разговоров. Он рассказывал о профессоре, о постановке, о чьих-то остроумных замечаниях, о том, как тонко режиссёр решил финальную сцену. Полина слушала молча. Потом он уснул, а она лежала рядом в темноте и пыталась придумать оправдания. Может быть, Людмила Сергеевна действительно хотела уберечь её от неловкости. Может быть, сама Полина слишком остро всё принимает.
Через несколько дней она, как ни в чём не бывало, поехала к свекрови с гостинцами. Хотела сгладить случившееся, показать, что не держит зла, что готова продолжать. Она открыла дверь своим ключом, вошла в прихожую и услышала из кухни смех. Дверь была приоткрыта. В руке у Полины был пакет, от которого пахло свежим хлебом и сыром. Она замерла на месте, не решаясь сделать ещё шаг.
Теперь Полина сидела в машине во дворе и смотрела на руль. Ладони лежали спокойно, пальцы не дрожали. Внутри не было ни рыданий, ни злости, ни желания кричать. Только холодная, прозрачная тишина, в которой всё вдруг стало предельно ясно.
Тапочки, значит. Пирожки. А деньги, выходит, бывают даже у тех, кого они презрительно считают лавочниками.