— Конечно, — спокойно ответила Ирина, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Мы же не посторонние люди. Как всегда, пять процентов.
Наталья опустила глаза на монеты в своей ладони, затем медленно положила их на прилавок. Не в руку сестре — просто рядом, на холодную поверхность. Потом так же неторопливо взяла уже собранный пакет с продуктами и вернула его обратно за витрину, к сырам.
— Нет, Ирина.
Та даже не сразу поняла смысл сказанного. Брови её поползли вверх.
— В каком смысле — нет?
— В прямом, — Наталья говорила негромко, но в голосе появилась такая твёрдость, что спорить с ней было непривычно. — Для тебя скидок больше не будет. Ни сегодня, ни в следующий раз, ни когда-нибудь потом. С этой минуты ты для меня обычная покупательница. Хочешь брать — оплачивай по полной цене. Не устраивает — супермаркет за углом, там касса всем одинаково пробивает.
В маленьком магазине повисла густая тишина. Ирина смотрела на младшую сестру с таким изумлением, словно та внезапно заговорила на незнакомом языке.
Она привыкла совсем к другой Наталье: молчаливой, удобной, терпеливой. К той, что проглатывала колкости, уступала первой и никогда не поднимала голову выше положенного.
— Ты что, совсем рассудок потеряла? — наконец выдохнула Ирина. — Из-за каких-то пяти процентов устроила представление? Смешно же.
— Здесь дело не в процентах, — Наталья вышла из-за прилавка и остановилась прямо перед сестрой. Ростом они были почти равны, но сейчас Наталья почему-то казалась выше и крепче. — Дело в том, что ты всегда готова брать. Моё время, мой труд, моё отношение, мою уступчивость. А когда я прошу помочь — не чужим людям, твоим родным, — ты сразу прячешься за правила, инструкции и должности. Так больше не будет.
— Я врач! — резко бросила Ирина, вспыхнув. — Я несу ответственность за каждое назначение! Я не могу просто так…
— Нет, — перебила её Наталья, и в голосе у неё зазвенела боль. — Врач — это не только диплом и белый халат. Это ещё сердце. Сострадание. Желание помочь. А у тебя, Ирина, внутри всё давно пересохло. Ты считаешь деньги, связи, должности, ступеньки карьеры. А людей ты уже почти не видишь.
Лицо Ирины побледнело. Глаза сузились, губы превратились в тонкую линию.
— Не тебе меня судить! — процедила она. — Продавщица из маленькой лавки решила читать мне мораль? Открыла свой магазинчик и вообразила себя деловой женщиной? Ты всю жизнь была за моей спиной — там и останешься. Забыла, кто тебя вытягивал, когда ты с двойней в роддоме лежала? Забыла, кто тебе деньги давал?
Наталья коротко, горько усмехнулась.
— Деньги? Ты о тех ста двадцати гривнах, которые дала мне десять лет назад? И потом при каждом удобном случае напоминала, что спасла меня от голодной смерти? А то, что я ночами не спала, шила, стирала, таскалась на две работы, лишь бы дети были сыты и обуты, — это не считается? Теперь дети выросли, у них свои дети, и им тоже нужна поддержка. У тебя есть знания, связи, возможность подсказать, направить, помочь. Но тебе это неинтересно. Для них ты просто тётя, которая раз в год на день рождения присылает открытку или коробку конфет, которую сама получила в подарок и передала дальше.
В этот момент над дверью дрогнул колокольчик. В магазин заглянула пожилая соседка, баба Нюра. Увидев двух сестёр, стоящих друг напротив друга с перекошенными от ссоры лицами, она растерянно остановилась у порога.
— Наталья Сергеевна, я тогда позже зайду, — пробормотала она, поспешно отступая назад.
Дверь закрылась. Колокольчик жалобно звякнул ещё раз.
Теперь их разговор уже нельзя было считать семейным. Он вырвался наружу, стал чужим слухом, чужим взглядом. Ирина медленно обернулась к двери, потом снова посмотрела на Наталью.
В её глазах кипела смесь злости, унижения и раненой гордости. На мгновение Наталье стало страшно: слишком хорошо она знала этот взгляд. Но отступать было уже поздно.
— Оставь свои продукты себе, — тихо сказала Ирина, кивнув на пакет за витриной. — Мне ничего от тебя не нужно. И больше мне не звони. Никогда.
Она резко повернулась и вышла, звонко ударяя каблуками по полу. Колокольчик над дверью дрогнул ей вслед, будто пожаловался на всё случившееся.
Наталья осталась посреди магазина одна. Вокруг снова стало тихо. Только ровно и глухо гудел холодильник с молочными продуктами.
Она подошла к витрине, взяла пакет, который так и не попал в руки сестры, и машинально разложила продукты обратно по местам. Пальцы плохо слушались. Внутри всё дрожало, будто после долгого бега. На глаза навернулись слёзы — не мягкие, не жалостливые, а злые и жгучие, которые она удерживала всё это время.
— Ну и чёрт с тобой, — еле слышно сказала Наталья в пустой зал. — Справимся как-нибудь.
Вечером, когда магазин был закрыт, а Наталья вернулась домой в свою небольшую двухкомнатную квартиру, где они с Олегом жили вдвоём, а по выходным у них обычно гостили внуки, она застала на кухне Кирилла.
Сын сидел за столом рядом с отцом и держал в руках чашку остывающего чая. Увидев мать, он поднял на неё уставшие, покрасневшие глаза.
— Мам, привет, — сказал он хрипловато. — Я Полину к вам привёз на выходные. У неё снова сыпь высыпала, врачи только руками разводят. Может, ты в понедельник сходишь с ней в поликлинику?
Семилетняя Полина сидела тут же, в углу у окна, и сосредоточенно рисовала что-то в альбоме.