Само это слово — «сынок» — прозвучало не дерзко и не с претензией, а глухо, виновато, почти с испугом. Александр переступил порог не потому, что поверил ей. Нет. Ему нужно было разобраться, кто затеял этот странный спектакль и с какой целью втянул в него именно его.
Женщину звали Марина. В маленькой кухне она поставила перед ним чашку, но о чае будто забыла: не налила ни капли, только опустилась на стул напротив и сцепила на столе натруженные руки. За стеклянными дверцами буфета теснились старые кружки. На холодильнике магнитом был прижат детский рисунок: домик, солнце и трое человечков, причём у одного почему-то были крылья. Во дворе тот самый мальчишка возился с псом и старательно делал вид, будто ему совсем неинтересно, что происходит на кухне.
Марина говорила долго, с трудом, часто замолкая. Она не пыталась представить себя жертвой и не произносила красивых слов о том, что всё сделала ради его будущего. Просто выкладывала перед ним свою давнюю вину — тяжёлую, застарелую, как мелочь, высыпанную из кармана после бесконечной дороги. Тогда она была совсем молодой: ни семьи рядом, ни своего угла, ни человека, на которого можно было бы опереться. Двое новорождённых мальчиков. Мужчина, обещавший помощь, исчез сразу, как только понял, чем всё обернётся. Потом какая-то знакомая вывела её на семью, которая много лет не могла завести ребёнка. Мироновы мечтали о младенце, а Марине казалось, что двух сыновей она одна не поднимет. Бумаги оформили через людей, умевших делать такие вещи без лишнего шума.
— Они тебя берегли, — тихо сказала Марина, не поднимая глаз от пустой чашки. — Я знаю. Потом пару раз видела вас издалека. Ты был в новой курточке, шёл за руку с матерью. Она так на тебя смотрела, что я тогда подумала: хоть здесь не промахнулась. Только легче мне от этого не стало.
Александр слушал и чувствовал, как внутри копится злость. Не резкая, не крикливая, а тяжёлая, холодная. Его отдали. Его судьбу решили без него. Его жизнь когда-то разорвали на две части, а теперь, спустя десятилетия, принесли недостающий кусок и положили перед ним, будто он обязан был спокойно это принять.
— Дмитрий, — произнёс он сухо. — Второй ребёнок. Где он сейчас?
Марина побелела ещё сильнее.
— Его больше нет. Три недели назад машина вылетела с трассы. Он работал водителем, хватался за ночные заказы, копил деньги на хорошего адвоката для жены. Очень уставал, но всё равно поехал. Ещё при жизни подписал согласие, чтобы после смерти его органы могли спасти других. Я тогда толком не понимала, что это значит. А потом одна знакомая из регистрационного отдела клиники увидела фамилию получателя и позвонила мне. Она не имела права, я понимаю. Но когда прочла твоё имя, сказала, что не смогла молчать.
Александр медленно прижал ладонь к груди.
— Значит, во мне сердце Дмитрия?
Марина кивнула — и впервые разрыдалась открыто, уже не пытаясь отвернуться или прикрыть лицо. Александр поднялся, прошёлся по тесной кухне и остановился у окна. Мальчик во дворе присел перед собакой и что-то серьёзно ей объяснял, совсем по-взрослому. Александр догадался, кто он, ещё до того, как успел спросить.
— Его зовут Кирилл, — сказала Марина сквозь слёзы. — Мы тоже Кириллом зовём. Его мать, Екатерина, сейчас в колонии. Её подставили на складе, где она работала товароведом. Подложили документы, повесили на неё недостачу и какую-то левую поставку. Она кричала, что подпись не её, но кто стал бы её слушать? Дмитрий пытался всё доказать: ночью работал, днём бегал по кабинетам. Не успел.
Александр обернулся.
— И чего вы ждёте от меня?
Марина вздрогнула, словно именно этого вопроса боялась больше всего, хотя заранее знала, что он неизбежен.
— Помоги мальчику. Не мне. Я понимаю, ты мне ничего не обязан. Я сама когда-то отдала тебя в чужую семью, пусть и к хорошим людям. Но Кирилл ни в чём не виноват. Отец погиб, мать за решёткой, да и здоровье у неё совсем плохое. Я старая. Сегодня ещё держусь на ногах, а завтра — кто знает. Он ведь твой племянник.
Александр снова посмотрел во двор. Кирилл заметил его взгляд и тут же отвернулся, будто его застали за подслушиванием. В груди у Александра ровно и уверенно билось сердце Дмитрия. Он никогда не верил в знаки и мистику, но это тихое, упрямое биение оказалось сильнее любых просьб.
Сразу обещать он ничего не стал. Только попросил у Марины копии документов по делу Екатерины, номер колонии, старые снимки Дмитрия и Кирилла. Вернувшись домой, разложил всё на письменном столе и просидел над бумагами до глубокой ночи. На фотографии Дмитрий не был его точной копией, но сходство всё равно тревожило: тот же подбородок, тот же наклон головы, только улыбка мягче, проще, теплее.
Утром Александр позвонил юристу, с которым сотрудничал много лет. Затем набрал бывшего следователя — въедливого, колючего в общении, зато честного до упрямства. Сам он теперь ездил только с водителем: врач категорически запретил ему перегружаться, и Александр впервые подчинился не из-за слабости, а потому, что внезапно понял — теперь он отвечает не только за себя.
Торговая база встретила его унылыми коридорами, серыми стенами и лицами людей, давно привыкших ни во что не вмешиваться. Директор, грузный мужчина с гладкой, обтекаемой манерой разговора, поначалу улыбался, уверял, что всё оформлялось строго по закону, и почти официальным тоном выражал сочувствие Екатерине. Но стоило Александру назвать имя Олега, улыбка на его лице стала заметно тоньше. Олег когда-то был его закупщиком — удобным, юрким человеком, который всегда умел «ускорить процесс».
