Пока Александр проходил обследования и готовился к операции, Олег уже почти не скрываясь хозяйничал в его фирме. Он отдавал распоряжения, разговаривал с сотрудниками так, будто давно получил право решать за владельца, и пытался провести через компанию несколько поставок с мутными документами и явно завышенными суммами.
Секретарь торговой базы, худощавая женщина с потухшим взглядом, сперва отвечала коротко и настороженно. Александр не повышал голоса, не угрожал и не пытался давить. Он лишь сказал, что у Екатерины остался сын, и этот ребёнок имеет право однажды услышать: его мать не была воровкой. После этих слов женщина долго смотрела в сторону, потом молча открыла нижний ящик стола и достала небольшую флешку.
— Я тогда копии себе сохранила, — почти беззвучно произнесла она. — Боялась, конечно. Там такой шум поднялся… директор кричал, Олег приезжал, все бегали. Екатерина плакала и повторяла, что эти накладные видит впервые. А я сама заметила: бумаги принесли уже с подписями. Только подпись была не её. Не её рукой это сделано.
Почерковедческая экспертиза подтвердила подлог. Старый следователь, которого подключил юрист Александра, сумел выйти ещё на две фирмы-прокладки, через которые выводились деньги. Дело начали пересматривать. Всё шло тяжело, медленно, с бесконечными запросами, ожиданиями и бумажной волокитой. Каждый день будто тянулся сырой, холодной верёвкой. Но впервые за всё это время Александр почувствовал: он не просто отдаёт долг за чужое сердце. Он возвращает человеку честное имя.
Через несколько недель Екатерину выпустили. Из колонии её сразу перевезли в клинику при ведомственном отделении: организм был истощён, лёгочная инфекция, которую там долго лечили кое-как, сильно подорвала её силы. Александру разрешили войти к ней только ненадолго. Он надел маску, халат, заранее продумал несколько спокойных фраз, но все слова исчезли, когда женщина повернула к нему лицо. Ей было чуть за тридцать, однако болезнь и пережитое прибавили ей лет. И всё же глаза у неё оставались ясными.
— Вы Александр? — тихо спросила она. — Марина писала мне о вас.
— Да, это я.
— Кирилл знает?
— Пока не всё, — ответил он. — Мы говорим с ним осторожно.
Екатерина опустила веки. Её пальцы слабо, но цепко сжали край одеяла.
— Скажите ему, что я ничего не крала. Пусть он не растёт с этим клеймом. Я выдержу всё, если он будет знать правду.
— Он обязательно узнает, — сказал Александр.
Она несколько секунд собирала дыхание, потом снова заговорила:
— Дмитрий был упрямый. Всё говорил, что вытащит меня. Я ругалась, просила его не мотаться по ночам, а он только смеялся: «Ничего, Катя, прорвёмся». Не прорвались.
Александр не стал произносить дежурных утешений. В этой палате они прозвучали бы пусто. Он лишь спросил, чего она хотела бы для сына.
— Чтобы его любили не из жалости, — после паузы ответила Екатерина. — Жалость выветривается, а ребёнок остаётся. Если впустите его в свою жизнь, впускайте по-настоящему. А если не сможете — лучше сразу честно. Дети быстро понимают, когда их просто терпят.
Перед уходом она попросила бумагу. Писала долго, останавливаясь после каждой строки, будто даже несколько слов отнимали у неё последние силы. Письмо вышло совсем коротким — Кириллу, Марине и человеку, в груди которого теперь билось сердце Дмитрия.
Через два дня Екатерина ушла вслед за мужем. Вечером Александр привёз письмо Марине, когда Кирилл был у соседки. Они сидели на кухне и читали его вдвоём. Марина плакала, прижимая лист к губам, а Александр впервые не стал держать себя в руках. Он не рыдал, не закрывал лицо, не пытался выглядеть сильным. Просто слёзы текли сами, и он не сразу их вытирал.
Кириллу правду открывали не сразу. Александр приехал к Марине, вывел мальчика во двор и сел с ним на старую лавку. Говорил просто, без взрослых оборотов и тяжёлых слов. Папа больше не вернётся. Мама тоже теперь очень далеко, так далеко, что увидеть её нельзя. Но она успела написать письмо и больше всего просила помнить: она была честной. Кирилл слушал, и губы у него становились всё бледнее. Потом он спросил, можно ли ему оставить папину кепку и мамину расчёску. Марина отвернулась к кустам, а Александр сказал, что можно сохранить всё, что помогает помнить.
После этого разговора он поехал за Полиной к Тамаре Андреевне. Тёща выслушала его на кухне, пока дождь мелко барабанил по подоконнику. Долго молчала, потом поставила перед ним тарелку с картошкой и негромко сказала:
— Мальчишку не бросай. Только с Полиной будь осторожнее. Она добрая, но ещё маленькая. Ей легко покажется, что у неё забирают отца.
Так и вышло. Сначала Полина обрадовалась Кириллу: водила его по комнате, показывала книги, игрушки, коробку с наклейками. Но потом заметила, как отец поправляет мальчику шарф, спрашивает, не жмут ли ботинки, не холодно ли ему, и лицо у неё сразу стало упрямым. Через неделю, когда Марина с Кириллом переехали к ним окончательно, в доме начались тихие детские сражения. Полина делила карандаши, место за столом, вечерние сказки, папины объятия и даже право первой рассказать, как прошёл день. Кирилл сначала молча терпел, но всё чаще уходил в угол и строил из конструктора гараж — такой, куда больше никому не находилось места.
Александр не стал давить на дочь строгостью. По вечерам он садился рядом с ней и говорил не о долге, не о том, что «так надо», а о любви. О том, что её не становится меньше, если рядом появляется ещё один ребёнок. Что Кирилл не занял её место и не вытеснил её из папиной жизни. Что у каждого из них теперь есть своя боль, и они могут не толкаться за тепло, а сидеть рядом и согреваться вместе. Полина слушала, кивала, иногда даже обещала не сердиться. Но утром всё равно крепче прижимала к себе его руку, едва Кирилл подходил слишком близко.
Перелом случился вовсе не на кладбище, как Александр поначалу себе представлял, а дома — в самый обычный день, когда Кирилл случайно сделал то, что для Полины оказалось настоящей бедой.
