Александр вышел из больницы в пасмурное утро. Дворники ещё не добрались до размокшей листвы, прилипшей к дорожкам, а возле входа толпились люди с сумками, свёртками и одинаково напряжёнными лицами. Он двигался медленно, будто прежде чем поставить ногу, должен был договориться с собственным телом. Врач проводил его почти до крыльца и в который раз напоминал о лекарствах, режиме, недолгих прогулках и полном запрете на лишние переживания. Но Александр слышал не столько его голос, сколько ровное биение под ладонью, которую невольно снова и снова прикладывал к груди.
Чужое сердце стучало размеренно, настойчиво и даже как будто уверенно. Именно это и казалось самым странным. До операции Александр считал себя человеком приземлённым и здравым: держал несколько хороших обувных отделов, знал цену деньгам, не верил ни в знаки, ни в предчувствия, не терпел бессмысленной болтовни. А теперь среди ночи он просыпался не из-за мыслей о поставках, договорах или о том, как поскорее забрать дочку от тёщи. Его занимал незнакомец, которого он никогда не видел. Каким тот был? Что любил? Был ли у него ребёнок? Смеялся он раскатисто или едва слышно? Догадывался ли, что однажды его сердце спасёт жизнь другому человеку?
Квартира встретила Александра тишиной, чистотой и каким-то нежилым холодом. Домработницу он отпустил ещё перед операцией: не хотел, чтобы в его отсутствие по комнатам ходили посторонние. В детской Полины на спинке стула осталось висеть розовое платьице с карманом, куда она обычно прятала леденцы. На столе лежала тетрадь с неровными детскими буквами. Александр опустился на край её кровати, провёл рукой по одеялу и позвонил тёще.
Полина почти сразу выхватила трубку у бабушки.
— Папа, ты уже вернулся? Правда дома? Я могу приехать? Я так соскучилась, что у меня уже всё терпение кончилось!
Он улыбнулся, хотя в горле болезненно сжалось.
— Скоро, мышонок. Мне нужно чуть-чуть набраться сил, а потом я сам за тобой приеду. Слушайся бабушку Тамару, хорошо?
— Я слушаюсь. Ну… почти всегда. Только петуха не люблю. Он на меня так смотрит, будто он директор.
Александр тихо рассмеялся, но смех получился слабым и непривычным. Потом, когда разговор закончился, он ещё долго сидел в детской и думал о том, что Полина уже однажды потеряла самого важного человека. Его жена умерла при родах, оставив ему крошечную дочь с красным сморщенным личиком и таким упрямством, будто она с первых минут решила выжить назло всему. Тогда Александр научился менять пелёнки, варить каши, не спать ночами и работать в те часы, когда ребёнок наконец засыпал. Теперь он не имел права её подвести.
Спустя несколько дней врач разрешил ему выходить на короткие прогулки. Александр выбрал старый парк неподалёку от дома — тихий, с облупившейся беседкой и прудом, где летом дети бросали уткам хлеб. Он шёл неторопливо, не стесняясь трости: она была нужна ему скорее для внутренней уверенности, чем для настоящей опоры. Воздух стоял влажный, пахло прелой листвой и тонким дымком из печных труб частного сектора. Одного этого запаха хватило, чтобы всё вокруг вдруг напомнило детство — то время, когда взрослые казались надёжными, а беды происходили где-то далеко и с кем-то другим.
Возле беседки к нему неожиданно подбежал мальчишка лет восьми. Куртка на нём была явно не новой, длинные рукава почти прятали ладони, шапка съехала набок. Зато лицо было чистым, открытым, с веснушками на носу и тёмной тревожной складкой между бровями. Он остановился совсем близко, сунул Александру сложенный тетрадный листок и выпалил:
— Вам надо прийти. Бабушка сказала: если вы хороший, вы придёте.
— Подожди. Ты кто такой? — растерянно спросил Александр.
Но мальчик уже рванул с места, юркнул за кусты и помчался между деревьями так быстро, словно боялся, что его остановят и заставят всё объяснить. Александр развернул бумажку. На ней был написан адрес: дом возле старой водонапорной башни, зелёная калитка. Ни имени, ни подписи, ни причины. Он постоял, сжимая листок пальцами, и почти решил вернуться домой. Но в груди вдруг часто забилось сердце — не от усталости, а от странного, пугающего ощущения узнавания. У этого мальчишки был взгляд, который Александр видел на собственных детских фотографиях.
Нужный дом он нашёл не сразу. Улица тянулась вдоль пустыря, заросшего репейником и низкими яблонями. Заборы покосились, доски местами потемнели от сырости, но возле зелёной калитки было аккуратно: дорожка подметена, под навесом висели связки лука, у ступенек стоял детский самокат. Александр постучал и тут же почувствовал себя нелепо. Что он собирался сказать? Что в парке к нему подошёл ребёнок и отправил сюда, как героя старой сказки?
Калитка распахнулась. На пороге стояла женщина с седыми волосами, собранными в маленький узел на затылке. Лицо у неё было круглым и, наверное, когда-то очень мягким, но теперь его словно держала одна усталость. Она посмотрела на Александра, вцепилась пальцами в край калитки и едва слышно произнесла:
— Саша…
Он невольно отступил на шаг.
— Мы с вами знакомы?
Женщина зажмурилась, будто ей требовалось собрать последние силы.
— Я узнала тебя сразу. Хотя в последний раз видела младенцем.
— Вы ошибаетесь.
— Нет, сынок. Не ошибаюсь. Я тебя родила. Тебя и Дмитрия. Вы были двойняшками.
Александр хотел резко оборвать её, но не смог.
