Я не для шумных сборищ держу этот дом. Это мой угол, где по утрам на плите булькает каша, а к вечеру на разделочной доске появляются огурцы с собственной грядки. Здесь не столовая и не база отдыха для шестерых взрослых людей.
Я молча открыла кран. Горячая вода обожгла пальцы, губка зашуршала по фарфору. Первая тарелка, вторая, третья… На пятой рука вдруг остановилась. Я замерла, будто очнулась.
Поставила её обратно в раковину. Тщательно вытерла ладони полотенцем и вышла на крыльцо.
Посреди лужайки возвышался надувной бассейн. Ветки смородины согнулись под тяжестью чьего‑то яркого полотенца. Я подошла, сняла его и аккуратно перебросила на перила.
И подумала: это ведь мой куст. Я покупала его крошечным саженцем, переживала, приживётся ли. Поливала, подвязывала, ждала первых ягод. А теперь на нём сушат чужие купальники. Только потому, что я не умею вовремя сказать «нет».
Целую неделю я жила с этой мыслью. Вечерами садилась на веранде, смотрела на сад и разбирала всё по полочкам. Не о том, что я плохая свекровь или скупердяйка. А о том, почему три месяца подряд молчала.
Потому что боялась. Боялась, что Тарас обидится. Что Олена окрестит меня жадной. Что они перестанут приезжать совсем, и дом окончательно погрузится в тишину, где даже некому будет попросить передать соль.
Но однажды я посмотрела на выжженный газон, на сломанные ветки смородины, на эти тринадцать тарелок — и вдруг поняла простую вещь, ясную, как грабли в сарае.
Они приезжают не ко мне. Они приезжают на удобную площадку для пикника. Я для них — функция. Замок, который открывается. Раковина, которая потом станет чистой. Кусты, подходящие для сушки полотенец.
В пятницу вечером пришло сообщение от Олены, как всегда бодрое и безапелляционное: «Оксана Дмитриевна, завтра будем. Я ещё четверых беру, привезём арбуз».
Я оставила сообщение без ответа.
В субботу проснулась в шесть — по привычке. Сварила пшённую кашу, поела на веранде, слушая, как в саду щебечут дрозды. Потом направилась к воротам.
Ворота у меня добротные, их ещё Олег устанавливал — тяжёлые, металлические, с засовом изнутри. Я медленно задвинула его и проверила — плотно ли сел.
После этого вернулась на веранду и раскрыла книгу.
В половине одиннадцатого за забором раздался сигнал машины. Потом ещё один. Затем — настойчивый стук.
— Оксана Дмитриевна! Откройте, это мы!
Голос Олены звучал звонко и слегка растерянно — так говорят, когда дёргают ручку и не понимают, почему дверь не поддаётся.
Я сидела неподвижно. Книга лежала на коленях, открытая на сто восемнадцатой странице. Я даже не перевернула её.
— Оксана Дмитриевна!
Стук повторился. Потом стих. За забором послышался шёпот — сразу несколько женских голосов, перебивающих друг друга.
Через несколько минут зазвонил телефон. Тарас.
— Мам, ты дома?
— Дома.
— А что с воротами? Олена говорит, они закрыты.
— Потому что я их закрыла.
Пауза повисла тяжёлая.
— Мам, я не понимаю. Что происходит?
— Тарас, — произнесла я ровно, сама удивившись собственному спокойствию, — передай Олене: дача открыта для тех, кто после себя моет посуду и выносит мусор. Девичьи встречи можно возобновить тогда, когда девочки научатся убирать. Это всё.
Он молчал. Я слышала его дыхание.
— Мам, ну они же гости…
— Гости приезжают раз в месяц и привозят торт. А когда каждую субботу в дом вваливаются пятеро человек, едят, купаются и уезжают, оставляя мне горы посуды, — это не гости. Это удобно устроились. Я три месяца подряд отмываю по тринадцать тарелок. Снимаю мокрые полотенца со своих кустов. У меня смородина сломалась, потому что на ней сушили купальники. Ты понимаешь? Это мои кусты. Моя посуда. Моя вода. Моё время.
— Они не специально… просто забывают.
— Если забывают много раз подряд — значит, привыкли, что кто-то всё исправит за них.
За забором стояла тишина. То ли они слушали, прильнув к доскам, то ли уже расселись по машинам и включили кондиционер. Честно говоря, мне было всё равно.
— Я поговорю с Оленой, — тихо сказал Тарас.
— Поговори. И скажи ей: я не злюсь. Я устала. Это разные вещи.
Я завершила разговор.
Минут через пятнадцать за воротами завелись двигатели. Сначала одна машина, потом другая. Звук постепенно растворился, и вокруг стало по‑настоящему тихо.
Я осталась сидеть на веранде. Внутри слегка подрагивало, в животе неприятно тянуло — как перед важным экзаменом. Но вместе с этим появилось ощущение, будто я впервые за долгое время сделала глубокий вдох.
Вечером снова позвонил Тарас. Голос у него был приглушённый.
— Мам, я всё обсудил с Оленой. Она обиделась.
— Интересно, на что?
— Говорит, ты могла сказать раньше. Она бы поняла.
Я коротко усмехнулась.
— Я говорила. И про посуду, и про полотенца, и про газон. Каждый раз она отвечала…
