Вот я и подумал: зачем мне этот старый сарай, если я в нём только ненужное добро складирую? Решил: сделаю зятю нормальный подарок, оборудую настоящую мастерскую, чтобы всё было по уму. Почти год понемногу покупал материалы, присматривал инструмент, заказывал мелочи. А этот верстак, между прочим, специально под размеры делали.
— Мне?.. — Дмитрий даже не сразу понял, как выдавил это слово. Внутри всё будто провалилось куда-то вниз.
— А кому же ещё! — Сергей Павлович улыбнулся так открыто, что Дмитрию стало ещё тяжелее. — Хотел на твой день рождения устроить сюрприз. Думал, крышу вместе перекроем, всё доведём до красоты, потом я тебе ключи вручу при всех — и работай себе. Был бы у тебя свой угол, хоть кабинет, хоть мастерская, как захочешь.
— Тогда почему… — Дмитрий с трудом проглотил застрявший в горле ком и перевёл взгляд на племянника. — Почему теперь Кирилл здесь хозяин?
— Так я же просил Ольгу передать тебе, чтобы ты приехал помочь шифер снять, — Сергей Павлович развёл руками, всё ещё не понимая, что происходит с Дмитрием. — А она приехала уже с рабочими. Бригаду привезла, сама рассчиталась. Сказала: «Пап, у Дмитрия нет времени на чужие сараи». Ну, я и не стал лезть. Понял: человек занят, устал, не до моих затей ему. Не надо — значит, не надо. А Кирилл, как только узнал, сам примчался. Все выходные рядом крутился: тяжёлые балки таскал, сайдинг прикручивал, помогал без разговоров. Вот я ему ключи и отдал. Парень толковый, руки на месте. Пусть пользуется, если ему в радость.
Дмитрий стоял как оглушённый. Эта простая, без злости сказанная правда оказалась больнее любого упрёка. Каждая фраза Сергея Павловича попадала точно в цель.
Он смотрел на дорогую торцовочную пилу, о которой мечтал уже не первый год, на крепкий, идеально подогнанный верстак, на тёплый свет, льющийся из окон мастерской, и понимал: всё это действительно могло принадлежать ему. Здесь мог стоять он, раскладывать доски, строгать, собирать мебель, отдыхать душой после работы.
Но он сам отказался. Сам, своими словами, перечеркнул подарок, который для него готовили с любовью и терпением. Променял эту мастерскую на машину песка для отца и на собственное высокомерие, которым тогда так щедро размахивал. И теперь оставалось только бессильно кусать локти.
Воспоминание оборвалось внезапно, будто кто-то резко захлопнул дверь.
Дмитрий снова оказался в своём коридоре. В руке он сжимал ключи от машины, пальцы побелели от напряжения. Напротив стояла Ольга — спокойная, холодная, уже одетая для выхода. На ней было осеннее пальто, сумка висела на плече, лицо оставалось непроницаемым.
В кармане его куртки надрывался телефон. Мать звонила уже в третий раз подряд, наверняка требуя, чтобы они немедленно ехали на дачу мыть окна и заниматься коврами.
— Оль, ну зачем ты так? — Дмитрий попытался смягчить голос, сделать его почти умоляющим. — Ну мама же нас ждёт. Ты ведь раньше всегда помогала. Она одна эти окна на втором этаже не отмоет, там лестницу держать надо. И ковры выбить нужно. Это же семья, понимаешь?
— Твоя семья, Дмитрий, — ровно произнесла Ольга, застёгивая пальто. В её голосе не было ни крика, ни обиды — только ледяная ясность. — А ты сам мне объяснил: на чужие дела у нас времени нет.
Она открыла входную дверь. На секунду в коридор потянуло прохладой с лестничной площадки. Ольга переступила порог и, даже не повернув головы, добавила:
— Хороших тебе выходных на даче. Маме привет передай. И посоветуй ей вызвать клининг.
Дверь закрылась с коротким сухим щелчком.
Дмитрий остался один посреди прихожей. Телефон в кармане продолжал вибрировать и звенеть, будто требовал немедленного ответа, но он не двигался. Он лишь смотрел на дверь, за которой исчезла жена, и впервые по-настоящему понял: правила изменились. Не на один день, не из-за ссоры, не назло. Всё стало другим окончательно.
И повернуть назад уже не получалось.
Семья редко рушится в один миг. Чаще её медленно подтачивает привычное, будничное пренебрежение — когда один человек делит всех вокруг на «своих» и «чужих», считая, что его близким должны помогать безусловно, а родные второго супруга могут подождать.
Но равнодушие, однажды разрешённое себе, почти всегда возвращается зеркалом. И когда в ответ приходит такая же холодная отстранённость, удивляться уже поздно.