— Значит, выставляйте счёт той, кто всё это заказывал. Закон о защите прав потребителей и Гражданский кодекс вам в помощь, — Наталья спокойно подхватила сумочку и застегнула жакет. — А горячие блюда можете даже не подавать. Судя по тарелкам, гости уже прекрасно наелись закусками.
Она развернулась на каблуках и, не ускоряя шага, пошла к выходу из банкетного зала.
— Вернись, бессовестная! Стой, я кому сказала! — сорвалась на пронзительный крик свекровь, вскочив со своего золочёного кресла так резко, что оно с глухим скрипом отъехало назад. — Андрей! Держи её! Она нас бросает! Слышишь, держи!
Андрей беспомощно заметался между матерью и женой, хватаясь то за голову, то за край пиджака. Было видно, что он совершенно не понимает, за кем бежать и кого спасать в первую очередь. А вот остальные двадцать пять родственников словно вросли в свои места. Никто не поднялся, никто не попытался поддержать именинницу, никто даже не сделал вид, что собирается вмешаться. Все вдруг чрезвычайно заинтересовались пустыми тарелками перед собой: до каждого дошло, что за уже съеденные деликатесы, возможно, придётся расплачиваться не чужими, а собственными деньгами.
Наталья спустилась по широкой парадной лестнице, коротко кивнула ошеломлённому швейцару и вышла на улицу. Ночной воздух показался особенно свежим, почти ледяным после душного зала, пропитанного духами, алкоголем и чужой жадностью. Она открыла приложение, вызвала такси, устроилась на заднем сиденье и впервые за весь вечер выдохнула по-настоящему глубоко.
Руки у неё не дрожали. Наоборот, внутри стояла удивительная, почти прозрачная ясность. Наталья быстро набрала в телефоне нужную комбинацию и временно заблокировала обе свои банковские карты. Затем перевела смартфон в беззвучный режим и убрала его в сумку.
Дома её встретили тишина, полумрак и тонкий запах сухой лаванды, стоявшей в вазе на кухонном подоконнике. Наталья сняла туфли у порога, прошла на кухню, не торопясь заварила себе крепкий зелёный чай с мёдом и села возле окна с большой кружкой в руках.
Телефон, лежавший на столе экраном вверх, постоянно вспыхивал немыми уведомлениями. Сначала пришла вереница пропущенных вызовов от Андрея — их было уже больше сорока. Потом посыпались сообщения от свекрови: проклятия, обвинения, истеричные фразы с множеством восклицательных знаков. Следом появились три голосовых от тёти Галины, где та, даже не пытаясь разобраться, упрекала Наталью в жестокости, неблагодарности и разрушении семьи.
Наталья не открыла ни одного сообщения. Не прослушала ни одного голосового. Просто одним движением отправила все уведомления в архив и снова взяла кружку.
Стрелки кухонных часов перевалили за час ночи, когда в замке наконец заскрежетал ключ. Дверь открылась с долгим неприятным скрипом, и в прихожую буквально ввалился Андрей.
Выглядел он жалко. Рубашка была смята и выбилась из брюк, галстук болтался где-то на плече, пиджак он нёс перекинутым через руку. Глаза покраснели — то ли от усталости, то ли от стыда, то ли от того напряжения, которое ему пришлось выдержать после ухода жены. Он медленно стянул туфли, прошаркал на кухню и тяжело опустился на табурет напротив Натальи. Руки безвольно повисли между коленями.
— Ты вообще понимаешь, что натворила? — спросил он хрипло, не поднимая взгляда от пола. — Ты унизила мою мать перед всей роднёй. Просто взяла и втоптала её в грязь.
Наталья сделала глоток чая, аккуратно поставила кружку на подставку и посмотрела на мужа прямо, без раздражения и без жалости.
— Я ничего не «натворила». Я всего лишь вернула ситуацию туда, где ей и положено быть: к ответственности того человека, который всё это устроил. Твоя мать попыталась провернуть откровенную аферу — заказать праздник собственного тщеславия, а счёт повесить на меня. Лучше расскажи, чем всё закончилось. Мне, признаться, даже интересно.
Андрей тяжело выдохнул и закрыл лицо ладонями.
— Администратор позвал начальника охраны ресторана. Потом пригрозил вызвать полицию. Сказал, что признаки мошенничества очевидны: договор подписан, заказ оформлен, а реального финансового обеспечения нет. Родственники, представляешь, мгновенно начали исчезать. Тётя Галина с мужем чуть ли не боком проскользнули к гардеробу, заявили, что у них на банковской карте осталось всего сто двадцать гривен на хлеб, и уехали на автобусе. А её сыновья вообще испарились через служебный выход, как только поняли, что дело пахнет серьёзными проблемами.
— Очень неожиданно, — сухо усмехнулась Наталья. — Кто бы мог подумать. И что было дальше?
— Дальше администрация потребовала залог. Маму заставили снять золотые кольца и цепочку с кулоном. Всё это оформили под расписку и положили в сейф ресторана. Мне пришлось перевести со своего счёта всё, что оставалось до конца месяца. Шестнадцать тысяч гривен — подчистую, до нуля. Ещё двадцать четыре тысячи гривен дала мамина бывшая коллега. Ей стало её жалко, но она взяла расписку, жёстко указала срок возврата — один месяц. Горячее, конечно, уже никто не вынес. Сказали, что кухня распорядилась по внутренним правилам. Мама сейчас дома, её трясёт, давление подскочило. А этот юбилей, наверное, будут вспоминать ещё лет десять во всех окрестных сёлах.
— Значит, запомнят надолго. И вполне заслуженно, — ровным голосом сказала Наталья, вставая из-за стола. Она отнесла кружку к раковине. — Она хотела пустить пыль в глаза за чужой счёт, а в итоге расплатилась своими украшениями и собственным позором.
Андрей молчал. Вид у него был такой, будто он всё ещё надеялся услышать от неё раскаяние или хотя бы сожаление. Но Наталья не собиралась играть в эту старую семейную игру.
Она повернулась к мужу и произнесла уже жёстче:
— Запомни, Андрей, один раз и навсегда. Ни одна гривна из нашего семейного бюджета не пойдёт ни на погашение этих долгов, ни на выкуп её колец, серёжек или цепочек из ресторана. У нас есть нерешённый вопрос с батареями, и он важнее чужого желания изображать перед роднёй богатую хозяйку. Если я увижу хоть один подозрительный перевод с твоих счетов в её сторону, пока мы не закроем эту проблему, на следующее же утро я подам на развод.
Андрей так и остался сидеть, втянув голову в плечи. Возразить ему было нечего. Кажется, впервые за много лет до него дошло: привычные методы — мамины слёзы, давление, обвинения, игра на чувстве вины — больше не действуют. Перед ним сидела не удобная жена, которую можно уговорить, пристыдить или загнать в угол, а женщина, прекрасно знающая цену своему труду и собственным границам.
Наталья вымыла кружку, вытерла руки льняным полотенцем и спокойно вышла из кухни. Впереди были выходные — тихие, свободные, её собственные. И тратить их на чужие истерики, долги и выдуманные семейные трагедии она больше не собиралась.