— Вещи уже сложила или мне самой упаковать твой сервиз по коробкам? — Наталья остановилась на пороге спальни, привалилась плечом к косяку и обвела комнату таким взглядом, будто уже принимала имущество по описи.
Ирина неторопливо поставила на письменный стол чашку с давно остывшим чаем. Тонкое фарфоровое дно негромко щёлкнуло о лакированную поверхность. За окном моросил холодный осенний дождь: серые струйки тянулись по чистому стеклу косыми линиями, а жестяной отлив под подоконником монотонно отбивал дробь. В квартире пахло сушёной мятой и свежей выпечкой — привычный, тёплый, домашний запах сейчас казался почти нелепым рядом с наглым командным тоном старшей сестры.
— Насколько я помню, грузчиков я не вызывала, — Ирина развернулась на стуле и спокойно встретила её взгляд. — И о моём переезде мы с тобой тоже не договаривались.
— Зато обстоятельства уже обо всём договорились, — Наталья прошла в комнату, с брезгливой миной провела пальцами по дверце шкафа, словно стирала несуществующую пыль, и поправила воротник шерстяного жакета. — Андрей через три недели женится. У Валерии живот уже видно, пятый месяц пошёл. Или ты хочешь, чтобы мой единственный сын таскал беременную девочку по съёмным углам и отдавал какому-то чужому хозяину шестнадцать тысяч гривен за однушку на окраине?
— Мне искренне жаль, что Андрей не подготовился к собственной семье финансово, — ответила Ирина ровно, хотя внутри всё болезненно натянулось, как перетянутая струна. — Но это его решение. Ему двадцать пять, он взрослый человек, с образованием и работой. В таком возрасте люди сами думают, где жить: зарабатывают, снимают, берут посильный кредит на жильё.
Наталья вскинула руки с таким выражением, будто стояла не в спальне сестры, а на сцене районного драмтеатра в самой трагической роли. Подбородок у неё мелко задрожал, голос мгновенно поднялся до жалобного визга — тем самым тоном она ещё с детства умела выжимать из матери любые уступки.
— Кредит? Ты предлагаешь мальчишку на тридцать лет в кабалу загнать? Совсем разум потеряла к своим годам? Ты одна тут расселась, как помещица: пятьдесят четыре квадрата, две нормальные комнаты, санузел раздельный, ремонт свежий, центр города. Сидишь сычом над своими бухгалтерскими бумажками. Для кого ты эту квартиру держишь? С собой на тот свет не заберёшь. Детей у тебя нет, после развода замуж так и не вышла.
— Это моя законная половина, — напомнила Ирина твёрдо, проглатывая горький комок, подступивший к горлу. — Квартиру приватизировали на нас троих, ещё когда мама работала на фабрике. Потом она оформила свои метры дарственными поровну на нас с тобой, чтобы никто не чувствовал себя обделённым, и уехала за город, в тёплый дом с садом. В документах у меня ровно одна вторая доля. У тебя — такая же. Разница только в том, что я живу здесь больше двадцати лет, оплачиваю все счета, меняла прогнившие чугунные трубы на пластик, за свои деньги делала потолки и ремонт.
— Ой, только не начинай сейчас этот список ржавых труб, — Наталья презрительно скривила губы. — Подумаешь, трубы она заменила, великая благодетельница! Ты сама здесь жила и сама всем пользовалась двадцать лет. С какой радости я должна была тебе что-то компенсировать? А теперь ситуация изменилась полностью. Молодым нужен старт. Мама, между прочим, нашу идею поддержала и благословила.
Ирина застыла. Под лопаткой неприятно кольнуло, будто туда вогнали тонкую иглу. Перед глазами сразу возникла мать: женщина, которая всегда уходила от прямых ссор, делала вид, что ничего не слышит, но первого внука обожала почти слепо и была готова оправдать любой его каприз.
— Что именно мама одобрила? — спросила Ирина уже тише.
Наталья подошла к окну, отдёрнула край кружевной тюлевой занавески и усмехнулась с таким видом, словно победа давно была у неё в кармане.
— Ты отказываешься от своей доли в пользу племянника, — отчеканила она звонко, выделяя каждое слово. — Идёшь к нотариусу и оформляешь дарственную на Андрея. А сама переезжаешь к маме в село. Дом там большой, крепкий, кирпичный, газовое отопление есть. Маме уже семьдесят два, ей одной тяжело с огородом управляться. Будете вдвоём хозяйство вести: пироги печь, клубнику пропалывать. Воздух чистый, никакой городской пыли, суеты и нервотрёпки. Всем только польза.
— То есть ты решила сделать своему сыну подарок за мой счёт, — Ирина не повысила голоса, но в её интонации появился холод, твёрдый и тяжёлый, как каменная плита. — Передать ему жильё ценой в несколько миллионов гривен, а меня вместе с вещами отправить за город, чтобы я там жила при матери на правах приживалки.
— Почему это приживалки? — Наталья даже оскорбилась, в тёмных глазах мелькнули искры праведного негодования. — Ты к родной матери поедешь, а не в богадельню. Семья должна держаться вместе и помогать друг другу. Если у тебя материнского чувства нет, подумай хотя бы о племяннике. Он тебе не посторонний, родная кровь. Завтра к десяти утра нас ждут у нотариуса на улице Грушевского, я уже предварительно записалась. Паспорт не забудь.
Сказав это, Наталья резко развернулась и застучала каблуками по ламинату в сторону прихожей. Через мгновение входная дверь громко хлопнула, и квартира снова погрузилась в тишину, нарушаемую только шумом усилившегося осеннего дождя за мокрым стеклом.
Ирина осталась сидеть неподвижно. Перед глазами у неё стоял тот самый листок из архива, который она много лет бережно хранила в папке с документами. Двадцать лет назад, когда мать решила уехать из городской квартиры поближе к земле, воздуху и саду, всё было оформлено совсем не так, как теперь пыталась представить Наталья.