К тому времени, когда бабушкин дом после капитальной переделки стал пригодным для жизни, Наталья уже давно была женой Виктора и спокойно обустроилась в большой трёхкомнатной квартире свекрови. Тогда старшая сестра без всяких обиняков сказала: с городской двухкомнатной квартирой поступайте как знаете, но на расходы меня не рассчитывайте, у меня ребёнок, мне его поднимать.
Ирина тогда всё взяла на себя. После основной работы соглашалась на вечерние заказы, считала отчёты небольшим фирмам, экономила на всём, чтобы привести жильё в порядок: выровнять покосившиеся стены, заменить опасную старую проводку, которая иногда трещала и искрила прямо в коридоре.
Она поднялась, накинула плащ, сунула ноги в удобные ботинки и вышла из квартиры. Ей необходимо было увидеть мать самой, поговорить с ней без Натальи, без чужих выкриков и давления, услышать настоящий ответ, а не пересказ, поданный в удобном для старшей сестры виде.
Пригородный автобус неторопливо трясся по разбитой дороге. За мутными от дождя окнами тянулись промокшие посадки, голые после уборки поля, дачные улицы, над которыми стелился сизый дым из печных труб. До маминого посёлка ехать было всего минут сорок, но сейчас каждая остановка, каждый поворот казались Ирине мучительно долгими.
Калитка на участке матери оказалась не заперта. Во дворе, у самой гравийной дорожки, стояла серая машина Андрея. Сам племянник, в яркой спортивной куртке, развалился на широком крыльце, положив ногу на ногу, и лениво водил пальцем по экрану телефона. Увидев тётю, он даже не подумал подняться. Только скользнул по ней взглядом и криво усмехнулся.
— Добрый день, тёть Ир, — протянул он. — А мама говорила, вы там уже вещи по коробкам раскладываете.
— Здравствуй, Андрей, — Ирина остановилась у ступенек, не вынимая рук из карманов плаща. — Значит, вы с Натальей уже всё решили. И за меня тоже.
— А чего тянуть? — он пожал плечами, почти не отрываясь от телефона. — Валерии волноваться нельзя, врач сказал — покой нужен. Им жильё обустраивать надо, ремонт успеть сделать до холодов, нормальное семейное гнездо подготовить. Вы же не такая бессердечная, чтобы родного внука вашей матери без крыши оставить.
Ирина не стала отвечать. Она толкнула тяжёлую деревянную дверь и вошла в тёплую прихожую. Из кухни тянуло тушёной капустой, свежим тестом и чем-то домашним, привычным до боли.
Мать стояла у плиты в выцветшем фланелевом халате и старом фартуке. Седые волосы были аккуратно спрятаны под косынку, а руки ловко, как много лет подряд, переворачивали на сковороде румяные пухлые пирожки. При виде младшей дочери она заметно вздрогнула, опустила глаза и начала торопливо вытирать пальцы о полотенце.
— Ирочка приехала, — тихо сказала она, так и не решившись посмотреть дочери прямо в лицо. — Садись, доченька. Сейчас чаю налью, горячего. Пирожки с капустой как раз готовы.
— Не надо, мама, я не голодна, — Ирина опустилась на край стула у круглого стола. — Ответь мне только на один вопрос. Ты действительно считаешь, что я должна отказаться от своей доли и перебраться сюда к тебе насовсем?
Мать устало вздохнула, села напротив и положила на край клеёнки натруженные, узловатые руки. На её лице застыла старая, привычная тоска человека, который всю жизнь пытался примирять других ценой собственного спокойствия и совести.
— Ира, ну пойми ты Наталью, — заговорила она почти шёпотом, умоляюще и виновато. — У неё сердце за сына болит. Андрей ведь парень непростой, ты же знаешь. Характер тяжёлый: если что не по нему — сразу срывается. Если у него сейчас семья не сложится, если они начнут по чужим углам мыкаться, он или запьёт, или с Валерией разойдётся. А ты сильная. Ты всегда сама справлялась. На тебе всё держалось.
— Поэтому у меня можно забрать последнее? — голос Ирины стал жёстче, в нём звякнула сдержанная боль. — Потому что я сильная и не устраиваю скандалов на каждом шагу? Мама, половина этой квартиры по нынешним ценам стоит больше одного миллиона двухсот тысяч гривен. Это всё, что я за жизнь заработала, вложила и сохранила. Других сбережений у меня нет. Если я отдам свою долю Андрею, с чем я останусь?
— Как это с чем? — мать всплеснула руками, и глаза у неё сразу наполнились слезами. — А дом? Будешь жить здесь, со мной. Я же не вечная. Потом всё тебе достанется. Завещание оформлю, до последней копейки тебе отпишу.
— Не оформишь, — Ирина горько усмехнулась. — Стоит мне сюда переехать, Наталья прибежит уже на следующий день. Скажет, что и этот дом нужно делить: Андрею расширяться надо, или второму ребёнку потом на учёбу понадобится, или ещё что-нибудь придумает. И ты снова ей уступишь. Как уступала всегда. Потому что она кричит громче, давит сильнее, а я молчала и терпела.
В кухню шумно вошёл Андрей. Он остановился у косяка, скрестил руки на груди и бросил с демонстративной небрежностью:
— Короче, тёть Ир, заканчивайте бабушку своими разговорами доводить. Мы с Валерией уже мастеров нашли. За две недели в квартире лёгкий ремонт сделают, всё освежат. Вашу старую мебель вывезем, она всё равно разваливается и только место занимает. Так что завтра без концертов идём к нотариусу. Вы подписываете отказ, а я помогу перевезти ваши вещи сюда. Машиной за пару ходок управимся. По-родственному даже за топливо ничего не возьму.
Ирина медленно поднялась. Она посмотрела на высокого, самодовольного племянника, в чьём взгляде не было ни благодарности, ни неловкости, ни стыда — только сытая уверенность человека, привыкшего получать желаемое. Потом перевела глаза на мать. Та закрыла лицо ладонями и беззвучно плакала, боясь не столько несправедливости, сколько того, что любимый внук снова выйдет из себя.
— Ни к какому нотариусу завтра я не пойду, — отчётливо произнесла Ирина. — И к моим вещам в квартире прикасаться запрещаю. Если пропадёт хотя бы одна коробка, дальше мы будем разговаривать уже через полицию.
Андрей резко выпрямился, шагнул вперёд, и его лицо мгновенно перекосило от злости.