В его взгляде отражался страх.
Страх потерять женщину, которая вдруг стала недосягаемой.
Он перевел глаза на мать.
Тамара Сергеевна уже собиралась выпалить что-то колкое, умалить, уколоть, вернуть себе контроль: — Ну и что?
Подачками пытаешься откупиться!
Думаешь, теперь ты королева?
Да ты… — Замолчи! — голос Дмитрия прозвучал резко, словно выстрел.
Тамара Сергеевна поперхнулась.
Никогда прежде она не слышала от сына такого тона. — Игорь, ты как с матерью… — Я сказал — заткнись, мама, — Дмитрий встал.
Он был бледен, но руки его не дрожали. — Хватит.
Я молчал годами.
Я наблюдал, как ты её пожирала.
Откусывала по частям.
Думал, само пройдет, думал, ты привыкнешь.
Но ты просто наслаждалась властью над человеком, который не мог дать отпор.
Он подошел к Ольге и положил руку ей на плечо.
Не собственнически, а скорее защитно. — Она — моя жена.
И если ты еще хоть раз скажешь ей или Ване что-то обидное, про «прицепы», про еду, про деньги — мы уедем прямо сейчас.
В гостиницу.
А потом — в Москву.
И ты останешься здесь одна.
Со своими вилками, счетами и злобой.
Ты меня поняла?
Тамара Сергеевна сжалась.
Внезапно она превратилась в маленькую и жалкую старушку.
Её главное оружие — зависимость Ольги — исчезло.
А без него она была бессильна. — Игорёчек… — прошептала она жалобно. — Я же хотела добра…
Я тебя воспитывала… — Воспитывают любовью, а не унижением, — перебил Дмитрий. — Ольга, собирай Ваню.
Пойдем прогуляемся.
На салют.
Нам нужно проветриться.
Ольга вытерла слезы.
Она глянула на свекровь.
Ей не хотелось злорадствовать.
Она не желала мстить или кричать: «Ага, съела?!»
Ей было по-настоящему жаль женщину, которая прожила жизнь, чтобы стать главной в пустой квартире.
В ту ночь они долго гуляли по заснеженному городу.
Ваня спал у Дмитрия на руках, а Ольга смотрела на салюты и размышляла об Ирине Михайловне.
О женщине, которая через горе нашла истину.
А Тамара Сергеевна осталась одна за накрытым столом.
Она смотрела на идеально вычищенное серебро, в котором отражалось её одинокое, растерянное лицо.
И впервые за много лет ей было некого винить в том, что чай остыл.
