У Натальи семейная жизнь быстро дала трещину: муж ушёл, и она фактически осталась одна. Потом она открыла небольшой салон красоты с названием «Орхидея» — всего в паре кварталов от завода, где трудился Андрей, — и выживала, как умела, главным образом за счёт своего упорства. Марина поддерживала её всем, чем могла: иногда давала деньги, когда совсем прижимало, иногда подсказывала, как поступить, а чаще просто терпеливо слушала по вечерам длинные жалобы о долгах, клиентах, усталости и жизни, которая никак не хотела налаживаться.
Подозрение на секунду кольнуло Марину, но она тут же отмахнулась от него, будто от надоедливой мошки.
Спустя час она уже сидела в офисе. Перед ней был открыт отчёт, но цифры расплывались, мысли упрямо возвращались к утреннему разговору. Два часа Марина просидела почти впустую, затем резко захлопнула ноутбук, поднялась и пошла к начальнице.
— Татьяна Михайловна, можно я сегодня уйду пораньше? У мужа юбилей, к вечеру надо всё подготовить, гости соберутся.
Начальница устало посмотрела на неё поверх очков и вздохнула:
— Ладно, иди. Только в понедельник отчёт должен лежать у меня на столе.
Марина поблагодарила, быстро вышла из здания и первым делом поехала в магазин возвращать бритву. Продавщица долго делала недовольное лицо, проверяла чек, упаковку, что-то оформляла в компьютере, но в конце концов возврат приняла. И Марина неожиданно поняла, что ей совершенно не жаль потраченных денег. Она ещё не представляла, что именно купит взамен, но внутри уже крепло ощущение: подарок должен быть другим. Не дорогим — особенным.
Отъехав от магазина, она вдруг свернула в сторону завода. Не потому, что хотела унизиться или просить прощения. Просто у неё была многолетняя привычка доводить начатое до конца. С утра они с Андреем разошлись на тяжёлой ноте, а вечером предстояло сидеть за одним столом перед гостями. Марина не хотела изображать счастливую жену рядом с человеком, с которым ещё несколько часов назад говорила почти на крике.
На проходной, как обычно, сидел знакомый вахтёр — Юрий Ильич.
— Добрый день. Андрей Сергеевич Корнеев у себя? — спросила Марина, стараясь говорить спокойно.
— Андрей Сергеевич? — Юрий Ильич потянул к себе журнал, полистал страницы. — Так он сегодня выходной взял. По коллективному договору в день рождения положено. Он ещё недели две назад заявление написал. Помню, даже хвастался.
Марина медленно моргнула.
— Две недели назад?
— Ну да, — кивнул вахтёр. — Говорил, что юбилей собирается отметить как следует. А вы разве не в курсе?
— Конечно, в курсе, — Марина выдавила улыбку. — Просто из головы вылетело. Столько хлопот сегодня.
Она вышла обратно, и прохладный воздух показался ей почти острым, будто по коже провели тонким лезвием. Марина достала телефон и набрала мужа.
— Ну? — Андрей ответил лениво, с тем самым самодовольством, которое утром уже вывело её из себя. — Передумала?
— Хотела заехать к тебе на работу. Поговорить. Ты сейчас где?
— В цеху, где же ещё. Завал полный. Начальника нет, я за него отдуваюсь. Не приезжай, вечером дома обсудим. К семи буду.
Он отключился первым.
Марина ещё несколько секунд стояла на тротуаре, слушая короткие гудки. Соврал. Просто и спокойно соврал. Ему дали выходной, он заранее это оформил и ни словом не обмолвился. Тогда где он сейчас? И почему прячется?
Мысли закрутились одна за другой, каждая тяжелее предыдущей. Двадцать семь лет брака. Общие привычки. Мелкая ложь, на которую она годами закрывала глаза, объясняя всё усталостью, характером, возрастом. И вдруг разрозненные детали начали складываться в тревожную картину: его утренние претензии, странный интерес к её «наследству», звонки Галины Сергеевны, которая каким-то образом знала то, о чём Марина почти никому не рассказывала.
Она даже не сразу осознала, что идёт в сторону «Орхидеи».
Салон Натальи располагался в бывшем магазине тканей, в двух кварталах от завода. Марина бывала там часто и обычно без предупреждения: Наталья почти всегда торчала на работе. Она пахала по двенадцать часов в сутки, не жалея себя, и Марина за это по-настоящему её уважала.
Сейчас ей хотелось совсем простого: зайти в маленькую подсобку, опуститься на старенький продавленный диванчик, выпить крепкого чая и услышать Натальин хрипловатый смех: «Марина, брось ты, все мужики одинаковые!» Больше идти было не к кому. Матери давно не стало, Кирилл с женой жили в Харькове, дочь София — во Львове. Никому из них Марина не могла прямо сейчас сказать: «Мне страшно».
Дверной колокольчик тонко звякнул. В зале было пусто. Девушка-администратор, видимо, ушла обедать. Зато из глубины салона, из кабинета Натальи, доносились голоса. Марина сделала несколько шагов, уже подняла руку, чтобы постучать, и вдруг застыла.
— …и что ты от меня хочешь?! — говорил Андрей. Его голос она узнала бы где угодно: до последней интонации, до хрипотцы, появлявшейся всегда, когда он раздражался. — Мне её за горло взять и вытрясти деньги? Я же сказал: она встала в позу!
— Ты должен был не уговаривать, а действовать! — Наталья отвечала резко, зло. В её тоне не осталось и намёка на ту мягкость, которую Марина слышала от неё все эти двадцать лет. — Ты ещё весной обещал, что к лету всё закончится! Что она подпишет, что ты уйдёшь, что мы наконец будем жить нормально! И где это всё?
— Наташ, тише.
— Не буду я тише! Я ждать устала! Мне сорок девять, у меня дочь на выданье, а я всё прячусь, будто какая-то любовница из дешёвой мелодрамы!
— Ну ты и есть любовница.
— Спасибо, Андрей. Очень утешил.
Марина прижалась лбом к холодной стене. Казалось, всё вокруг исчезло: пол, потолок, зеркала, запах лака для волос. Остались только два голоса за дверью.
— Не заводись, — уже устало сказал Андрей. — Я же для тебя стараюсь. Серьги купил, сумку купил, на море в Одессу собирались. Потерпи ещё немного. Выставлю я свою Бабу-Ягу, только сначала машину у неё выжму. Она мягкая. Поплачет, повздыхает и отдаст.
— А если не отдаст?
— Отдаст. У неё дядя, говорят, около миллиона двухсот тысяч гривен оставил, а может, и больше. Я прикинул: на «Тойоту» хватит с головой, ещё и тебе на шубу останется. Потом подам на раздел квартиры — и всё.
— Так ты и с квартирой уже решил?
— Я всё просчитал.
Дальше Марина почти не слышала. В ушах стоял тонкий звон. Слова «поплачет и отдаст» били по голове снова и снова. И ещё это: «Баба-Яга». Двадцать семь лет она стирала его рубашки, гладила воротники, мазала ему спину, таскалась с ним по врачам, терпела вечные уколы его матери, экономила, поддерживала, прощала. А в итоге оказалась просто «мягкой». Той, кто поплачет — и отдаст.
Наверное, минуты три она стояла неподвижно, не чувствуя ни рук, ни ног. Потом внутри вдруг стало очень тихо. И Марина ясно поняла: плакать она не будет. Не здесь. И уж точно не сейчас.
Осторожно, почти бесшумно, она повернулась и вышла из салона. Колокольчик снова звякнул над дверью, но в кабинете никто этого не услышал.
На улице светило тусклое октябрьское солнце. Марина дошла до остановки, опустилась на скамейку, достала телефон и набрала сына.
— Мам? — Кирилл ответил почти сразу. — Что-то случилось?
— Нет. То есть… да. Потом объясню. Кирилл, скажи, у вас с Полиной на выходных нет срочных дел?
— Мам, ты о чём? У папы же сегодня юбилей. Мы собирались приехать в субботу…
— Я помню. Просто, возможно, я приеду раньше. Одна.
На том конце повисла короткая, напряжённая пауза.
— Мам, ты точно нормально?
— Точно, — сказала Марина и неожиданно для самой себя улыбнулась. — Честное слово, сынок, со мной всё в полном порядке.
Оставшуюся часть дня она провела так, словно много лет репетировала эту роль и только ждала, когда поднимется занавес. Сначала заехала в кондитерскую на Центральной, где работала её давняя знакомая Ирина, и, наклонившись к витрине, спокойно сказала:
— Ирин, мне нужен торт. Самый обычный, медовый, круглый. И чтобы надпись была. Только с юмором.