Она всё-таки открыла сумку. Сверху аккуратно лежал домашний халат, рядом — пачка лекарств, зарядка для телефона, прозрачная пластиковая папка с бумагами и свёрнутая пара шерстяных носков.
— Вы ушли из квартиры? — осторожно спросил Алексей.
— Квартира моя, — ответила она.
— Тогда от кого вы скрываетесь?
Вера Николаевна вынула из папки несколько листов и разложила их на коленях. Там были копия документа на право собственности, какие-то квитанции, справка из поликлиники. На отдельном листке обычной синей ручкой были выписаны номера телефонов.
— Антон хочет, чтобы я оформила на него доверенность, — сказала она. — Объясняет, что надо продать жильё и купить две квартиры поменьше. Только на мои деньги две квартиры никак не выходят. А покупателей он уже приводит.
— Так не ставьте подпись.
— Я и не ставлю.
— Тогда что вас пугает?
Вера Николаевна принялась выравнивать уголки бумаг, хотя листы и без того лежали ровно. Делала она это долго, будто выигрывала время.
— Он уже третий месяц живёт у меня. Сначала сказал, что с женой поссорился и ушёл. Потом сообщил, что работу потерял. Потом перевёз свои вещи. А неделю назад снял замок с моей комнаты.
— Для чего?
— Сказал, чтобы я «не устраивала спектаклей». На самом деле документы искал.
Алексей спросил, есть ли у неё кто-нибудь из родных, к кому можно обратиться. Выяснилось, что в Сумах живёт племянница, но звонить ей Вера Николаевна не хотела: после давней семейной ссоры они почти десять лет не разговаривали. Подруга лежала в больнице. Соседка знала, что Антон показывает квартиру чужим людям, но считала это их внутренним семейным делом.
— А ночевать вы где остаетесь? — спросил Алексей.
— У себя. Когда он уже спит.
Теперь стало понятно, почему женщина весь вечер ездила по кругу. Пока дома Антон встречался с потенциальными покупателями, водил их по комнатам, называл цену и уверял мать, что вопрос давно решён, она уходила. Ей было невыносимо сидеть на собственной кухне перед посторонними людьми и слушать, как обсуждают её жильё. Возвращалась она обычно после десяти, когда все расходились.
— А сегодня почему с вещами? — тихо спросил Алексей.
Вера Николаевна не сразу подняла глаза.
— Сегодня он сказал, чтобы до сделки я пожила у кого-нибудь.
— Сделка когда?
— В понедельник.
Алексей юристом не был, но и ему было ясно: без хозяйки квартиру просто так не продашь. Он так ей и сказал. Вера Николаевна только устало покачала головой.
— У него есть справка, будто у меня с памятью плохо. Весной он водил меня к врачу. Я тогда после скачка давления путалась, многое забывала. Теперь говорит, что сам всё оформит.
И вот тут Алексей сделал то, о чём потом вспоминал с тяжёлым стыдом. Он решил проверить её рассказ. Пока женщина собирала бумаги обратно в папку, он взял листок с телефонами и набрал номер, возле которого было написано: «Антон».
— Добрый вечер. Я водитель автобуса. Тут Вера Николаевна…
Договорить он не успел. Вера Николаевна вцепилась в его рукав обеими руками.
— Зачем вы ему сказали?
В её глазах было столько настоящего ужаса, что Алексей тут же сбросил вызов. Но Антон перезвонил почти сразу.
— Мама опять катается? — произнёс мужчина усталым, раздражённым тоном. — Где вы стоите? Я сейчас подъеду и заберу её.
— Она не хочет ехать с вами.
— У неё с головой проблемы. Если она потеряется, вы за неё отвечать будете?
Эти слова сработали именно так, как и должны были сработать. Алексей посмотрел на маленькую пожилую женщину с сумкой и на секунду растерялся. А вдруг сын говорит правду? Вдруг перед ним человек, который убедительно рассказывает страшную историю, а потом не может вспомнить даже свой адрес? Такие пассажиры у него уже бывали.
Вера Николаевна медленно отпустила его рукав.
— Вот видите, — сказала она почти беззвучно. — Он всем это говорит.
Наталья, когда поняла, что происходит, сразу перестала ворчать. Она отвела Веру Николаевну в диспетчерскую и налила ей чаю из своего термоса. Диспетчер Оксана предложила позвонить в полицию, но женщина испугалась ещё сильнее.
— Он же меня не бил. Скажут, что это обычная семейная ссора.
— А замок кто снял? — спросила Наталья.
— Замок мой. Дверь моя. Квартира моя. Всё моё, кроме права говорить за себя. Голос у него громче.