В тот первый вечер Алексей Павлович решил, что старушка просто проехала нужную остановку. Она зашла возле рынка, приложила к валидатору льготную карточку и устроилась на сиденье сразу за водительской кабиной. До конечной оставалось минут двадцать. В салоне было почти пусто, а за окнами уже сгущались октябрьские сумерки.
На последней остановке пассажиры разошлись. Пожилая женщина не поднялась.
— Бабушка, дальше автобус не идёт, — сказал Алексей, приоткрыв дверь кабины. — Десять минут стоим, потом обратно по маршруту.
— Я посижу.
— Вам куда нужно?
— Туда же.
Она произнесла это спокойно, без тени растерянности. На коленях у неё лежала тканевая сумка, из которой выглядывали газета и батон. Алексей решил, что старушка, наверное, греется: октябрь в Полтаве выдался промозглый, сырой, с ветром и мелким дождём.
Обратно она доехала почти до рынка и вышла возле старой поликлиники. Алексей, скорее всего, и не вспомнил бы о ней, если бы на следующий вечер женщина не появилась снова. Та же тёмно-синяя куртка, та же сумка, то же место позади кабины.
На третий день он не удержался:
— Вы, может, автобус с пригородным поездом перепутали? У нас маршрут короткий, круг небольшой.
Пенсионерка чуть улыбнулась.
— В поезде сидеть дороже.
Алексей так и не понял, пошутила она или сказала всерьёз.
Ему было пятьдесят восемь. За двадцать семь лет за рулём он научился различать пассажиров почти с первого взгляда: кто едет с работы, кто после семейной ссоры, кто случайно сел не туда. В чужую жизнь он не вмешивался, но лица запоминал крепко.
Эта женщина не производила впечатления потерявшейся. Она отлично ориентировалась в остановках. Перед резким поворотом заранее придерживала сумку, на конечной ни о чём не спрашивала и не оглядывалась. Телефон у неё был старенький, кнопочный, но обращалась она с ним уверенно. Однажды она кому-то позвонила и негромко сказала:
— Да, я в аптеке. Народу много, очередь. Скоро приду.
Только аптека, мимо которой они проезжали, закрылась ещё час назад.
Алексей услышал эти слова через неплотно прикрытую дверь кабины, и неприятное чувство шевельнулось внутри.
На четвёртый вечер пожилая пассажирка провела в автобусе почти три часа. Сначала доехала до конечной, потом вернулась к рынку, но выходить не стала. После этого проехала ещё один круг. Кондуктор Наталья начала недовольно бурчать:
— У нас тут не зал ожидания. Водителю тоже передохнуть надо.
— Я никому не мешаю, — тихо ответила женщина и крепче прижала сумку к себе.
— Алексей Павлович, высади её, — сказала Наталья. — А вдруг ей плохо станет? Потом с нас спросят.
Он подошёл к старушке и присел через проход.
— Как вас зовут?
— Вера Николаевна.
— Вера Николаевна, дома вас ждут?
Женщина повернула лицо к окну. На площадке у конечной моросил дождь, фонарь дрожал в лужах мутным жёлтым светом.
— Ждут.
— Тогда почему не возвращаетесь?
— Там сейчас люди.
— Родня?
— Знакомые сына.
Больше она ничего не объяснила. На обратном пути вышла возле поликлиники. Алексей видел в зеркало, как она немного постояла под козырьком, а потом медленно направилась во двор старой пятиэтажки.
Утром он рассказал обо всём жене. Та сразу спросила, не боится ли эта женщина возвращаться домой, и посоветовала узнать телефон кого-нибудь из близких. Алексей и сам уже думал об этом.
На пятый вечер он невольно ждал Веру Николаевну и даже разозлился, когда у рынка она не вошла в салон. Но уже на следующей остановке заметил её возле киоска. Женщина поднялась в автобус и, как обычно, села за кабиной.
В этот раз сумка выглядела тяжелее. Из неё торчал край домашнего халата.
На конечной Алексей закрыл двери, попросил Наталью подождать на улице и пересел к пассажирке.
— Вера Николаевна, я сейчас вызову вам скорую или полицию. Сами выбирайте.
— Скорая мне не нужна.
— Тогда назовите адрес и телефон сына. Я позвоню, пусть приедет и заберёт вас.
Женщина резко повернула к нему голову.
— Не звоните Антону.
— Почему?
— Потому что он поймёт, где я.
У Алексея внутри будто похолодело. Вера Николаевна говорила негромко, но улыбки на её лице уже не было. Она медленно потянулась к застёжке своей сумки.