Потом той же ручкой перечеркнула строку про согласование с В. А над словом «УЖИН» аккуратно вывела: «Вторник, четверг. В 19:00. Меню выбираю я. Продукты — общие».
— Вы нас просто выкинули из расписания, — тихо сказала Виктория.
— Нет. Я убрала три дня. В эти смены я возвращаюсь такая, что света не вижу. Во вторник и четверг приходите. В остальные дни ужинайте у себя: плита у вас есть.
— А Полина?
— Полина будет у меня по вторникам и четвергам. Как и договорились.
— Я лук сама буду вытаскивать! — донеслось с качелей.
Значит, Полина всё слышала.
Виктория резко провела рукавом по лицу, будто смахнула не слезу, а прилипшую пылинку.
— Вик, — вмешался Кирилл. — Мама только замолвила за меня слово. Владимир сам согласился. С понедельника выхожу к ним на склад.
— Ты ходил к ней. И ничего мне не сказал.
— Ты бы не дала.
На это она не ответила. Подняла с лавки листок, посмотрела на синие полосы поверх зелёной рамки и протянула его мне.
— Повесьте тогда вы.
Я забрала лист. Бумага ещё хранила тепло её пальцев.
— И в воскресенье зайдите, — добавила Виктория, глядя не на меня, а куда-то в сторону песочницы. — Плиту посмотрите. Я борщ поставлю.
— Зайду.
Она поднялась, поправила куртку и направилась к качелям. Полина спрыгнула прямо на ходу, пошатнулась, но Виктория успела поймать её за капюшон.
В воскресенье, ровно к трём, я поднялась к ним на пятый этаж. В сумке лежала банка солёных огурцов. Подъезд оказался светлым, на подоконниках стояли горшки с цветами, а дверь распахнула Полина — в домашних тапочках с заячьими мордами.
На кухне было так чисто, что казалось, пол скрипнет от одного взгляда. Плита стояла там, где ей и положено: белая, новая, на четыре конфорки. На одной ручке до сих пор оставалась магазинная плёнка. На плите грелась кастрюля, под ней ровно горел газ. Никаких рабочих. Ни ведра со шпаклёвкой, ни мешков, ни ободранных стен. На подоконнике розовела герань.
Виктория стояла у стола и нарезала свёклу. Куски выходили неровные, слишком крупные — сразу видно, давно не готовила.
— Я борщ уже вечность не варила, — сказала она, даже не обернувшись. — Кирилл уверен, что я его пересолю.
— Пересолишь — водой разведёшь.
Она достала ещё одну доску и молча подвинула ко мне. Я взяла нож. Некоторое время мы резали овощи без разговоров. Только когда вода в кастрюле зашумела и пошла пузырями, Виктория выдохнула:
— Я боялась, что вы увидите плиту и начнёте читать мне нотации.
— Я вижу плиту, — ответила я. — Нормальная плита. Хорошая.
— Новая. Мы взяли её в рассрочку в августе. За месяц до всей этой истории.
— Значит, пригодилась.
Кирилл вернулся с рынка, когда борщ уже доходил под крышкой. Он поставил на пол сетку с картошкой, заметил меня рядом с Викторией и замер в проёме, будто не понимал, куда девать руки. Я сказала ему вымыть руки и садиться. Он послушно вымыл и сел.
Больше к этому разговору мы не возвращались. Я выставила на стол огурцы, и Полина сразу потянулась к крышке. Борщ и правда вышел солоноватым, но я съела две тарелки. В прихожей, на вешалке, висела тёмно-синяя куртка, в которой Кирилл ходил к Владимиру: чистая, выстиранная, расправленная на плечиках. Виктория проводила меня до лифта и сказала, что до вторника они как-нибудь продержатся и без расписания.
Во вторник я пришла домой в половине седьмого — так, будто впереди был самый обычный вечер. Поставила разогреваться суп, нарезала зелёный лук. Посыпала сверху, для вида.
Они позвонили ровно в семь, минута в минуту. Кирилл вошёл с покрасневшими ладонями; от его куртки тянуло картоном и складской пылью. Он сразу сообщил, что Владимир велел завтра приходить в то же время. Виктория положила на стол пакет: мясо, картошку и нарезанный хлеб.
— Продукты от нас, — сказала она, не поднимая глаз.
— Спасибо.
Она ничего не ответила. Сняла куртку и повесила на крючок рядом с моей. За три недели это была первая её куртка, которая оказалась на вешалке, а не скомканной на стуле.
За ужином Виктория выловила из тарелки колечко лука, отложила его на край и промолчала. Полина достала из рюкзака рисунок и спросила, куда его можно прикрепить.
Кирилл ел быстро, почти жадно — так ест человек, который с утра таскал коробки. От его рук пахло резиной, а на большом пальце левой руки белел пластырь поверх свежего пореза.
— Владимир доволен? — спросила я.
— Сказал, что на шестой ряд меня ставить пока рано. А на седьмой — можно.
— Нормально. Шестой ряд тяжёлый.
Виктория на секунду подняла глаза от тарелки и тут же снова опустила. Она собирала хлебом остатки супа и уходить не торопилась.
Когда они уже одевались, она задержалась у порога.
— До четверга, Наталья Сергеевна.
— До четверга.
После смены ноги ныли, спина требовала лечь и не двигаться, но я всё равно вымыла посуду до последней ложки. Только потом достала тетрадь. Под строкой с четырьмя тысячами гривен записала: «вторник, мясо, хлеб». Цену ставить не стала.
Полина сдвинула мой лист чуть левее и прикрепила рядом свой рисунок магнитом в виде ананаса. На листе была синяя кастрюля, над ней поднимался дым, а внизу крупными печатными буквами стояло: «ЧЕТВЕРГ».
Понедельник, среда и пятница на расписании так и остались перечёркнутыми синей ручкой.
Просто вымышленная история. Все совпадения случайны.