Он держался так, словно пришёл не устраиваться на подработку, а отвечать перед комиссией. Владимир, заведующий складом, лишних слов никогда не тратил: сначала пролистал паспорт, затем трудовую, после чего перевёл взгляд на меня.
— Ваш?
— Мой.
— Руки у него не складские, — произнёс Владимир. — Зато документы без вопросов. Оформлю на две недели. Только если на третий день пропадёт, спрашивать буду с вас, Наталья Сергеевна. Не с него.
— Спрашивайте.
— В понедельник, двенадцатого, к восьми будь здесь, — сказал он Кириллу. — Перчатки дадут на месте. Обувь — своя, закрытая.
Кирилл только кивнул. Благодарностей рассыпать не стал. В коридоре он на секунду замер, будто собирался что-то сказать, но я уже прошла дальше: Ирина звала меня на приёмку. Весь оставшийся день я то и дело ловила себя на том, что поглядываю в сторону конторы. У кладовщицы слово — не пустяк: в остатках ошибёшься, потом пересчитаешь и поправишь, а вот за человека, которого привела сама, ошибаться нельзя. Я произнесла это слово вслух один-единственный раз, а потом весь день таскала его внутри, как тяжёлый ящик, который некуда поставить.
Вечером ужин по расписанию прошёл без перемен. Когда Кирилла спросили, как день, он коротко ответил:
— Нормально.
Я продолжать расспросы не стала.
После еды Виктория вдруг не ушла сразу. Обычно она первой хватала сумку и спешила к машине, а тут взяла полотенце и встала рядом со мной у мойки. Мы перемывали посуду молча. Я намыливала тарелки, она вытирала, и фарфор в её руках сухо поскрипывал.
— Кирилл сказал, что заходил к вам на склад, — наконец произнесла она.
— Заходил в обед.
— И что он просил?
— В субботу в два, Виктория. Там всё услышишь.
— Вы всегда так делаете, — сказала она. — Сначала ставите нас перед фактом, а потом смотрите, как мы выкрутимся.
— Это не я расписание на холодильнике придумала.
Она повесила полотенце на крючок аккуратно, уголок к уголку, и вышла в прихожую. Из комнаты донёсся голос Полины:
— До вторника, баба Наташа!
А вторник в том листке уже стоял без меня.
Утром я сняла расписание с холодильника. На белой дверце остался ровный светлый прямоугольник, и я машинально протёрла его губкой. Потом села за стол, открыла коричневую тетрадь и в последний раз сверила чеки с записями. Двадцать вечеров. Пятница тоже вошла. Всё сходилось до копейки, только легче от этого не становилось.
Накануне я почти весь вечер мысленно проговаривала разговор у раковины. Начинала с обиды, тут же вычёркивала её, пробовала заново. Красивые фразы не шли. Тогда решила: скажу только то, что есть. Без украшений. И ручку возьму с собой.
День выдался ясный, из тех последних тёплых дней, которые осень будто отдаёт нехотя. Берёза возле нашей песочницы уже стояла вся жёлтая, под качелями подсох песок. Я пришла без десяти два, села на лавочку с облезшей зелёной краской и положила рядом тот самый лист с холодильника и тетрадь. На мне была бежевая стёганая куртка и старый шарф.
Они появились втроём из-под арки. Полина в красной курточке сразу сорвалась к качелям, косички подпрыгивали за спиной. Виктория шла в светло-серой куртке, волосы стянуты в хвост, лицо такое, будто она заранее знала весь разговор. Кирилл держался на шаг позади.
— Ну? — сказала Виктория и стоять осталась.
Я развернула лист и положила его на лавку между нами зелёной рамкой вверх.
— Сядь.
Она присела на самый край. Кирилл остановился за спинкой лавочки.
— Плита у вас, оказывается, никуда не делась, — сказала я.
Виктория резко посмотрела на Кирилла. Он взгляда не опустил.
— Я сказал ей в четверг, — произнёс он. — И про работу тоже сказал.
— Зачем? — тихо спросила Виктория.
— Потому что я больше не хочу обманывать мать из-за её же котлет.
— Мы бы сами вытянули. Я с сентября по субботам ещё в салоне подрабатываю. Сегодня на два часа отпросилась.
— Вытягивали, — ответила я. — На моих котлетах.
— Мы же тоже хлеб приносили.
— Два раза. У меня записано.
На соседней лавке женщина с коляской покосилась в нашу сторону и тут же отвернулась. Я говорила негромко, так что слышала меня только Виктория. Ну и, может быть, жёлтая берёза над нами.
Я открыла тетрадь там, где лежала закладка.
— Двадцать вечеров. Чеки подколоты. Четыре тысячи гривен. Возвращать не нужно, я этого не прошу. Я считала для себя. Теперь и вы знаете, сколько вышло.
— Мы вернём, — быстро сказала Виктория. — Как только Кирилл устроится.
— Не надо. Я пришла не за деньгами.
— Тогда за чем? Чтобы я извинялась? Вы же всё равно скажете, что предупреждали.
— Я тогда вздохнула, — сказала я. — На кухне. Было такое. Больше я ничего не сказала и сейчас не собираюсь. Но ты сама за меня решила, что я скажу, и вычеркнула меня ещё до того, как я рот открыла.
Виктория смотрела на лист. Зелёная рамка была выведена ровно, без единого сбоя. Человек, который так обводит, просто так этого не делает.
— Я хотела, чтобы всё было правильно, — сказала она. — Чтобы мы не клянчили, а договорились. Лист, расписание, всё по пунктам. Я не умею просить.
— Это заметно.
— Я не хотела, чтобы вы на меня так смотрели.
— Смотреть я буду как смотрела. А кормить буду так, как сама решу.
Я достала из кармана синюю ручку, подложила под лист раскрытую тетрадь и зачеркнула понедельник, среду и пятницу — одной прямой линией, не на каждый день.