Пересчёт я сделала уже на калькуляторе. Цифра не изменилась: всё те же девять тысяч гривен.
Возвращать их никто не собирался. Да и вслух это, кажется, деньгами никто не называл.
Я взяла мобильный, открыла контакт «Кирилл» и нажала на зелёную трубку. В динамике пошли длинные гудки. Я сидела, уставившись в страницу с тем самым ананасом, и слушала. На третьем гудке сама сбросила вызов. Телефон положила рядом с тетрадью и ещё долго просидела так, не шевелясь.
В четверг, ближе к обеду, Кирилл появился у меня на складе. Я заметила его издалека, через распахнутые ворота: стоял у рампы в тёмной куртке, сунув руки в карманы, а рядом медленно проезжал погрузчик с поддоном труб. Склад у нас сантехнический: радиаторы, смесители, фитинги, всякая арматура. Мне пятьдесят один, девятый год я работаю здесь кладовщицей.
— Наталья, сходи к нему, машину я сама приму, — сказала из конторки Ирина.
Она посмотрела на Кирилла, но расспрашивать не стала.
Мы отошли к дальней стене и сели на пустые поддоны, там, где не было слышно кассу.
— Мам, — начал он, — вам комплектовщики не требуются?
— Кому это «вам»?
— Мне.
Я почему-то ждала, что он сейчас улыбнётся и скажет, что пошутил. Но Кирилл не улыбнулся.
— Я с первого сентября не работаю, — сказал он. — Фирму перевели в другой город, а мне ехать некуда. Выплаты закончились ещё в сентябре.
— Виктория знает?
— Знает. А ты нет, потому что мы тебе не сказали.
— А ремонт?
Он опустил глаза на свои ладони.
— Плита как стояла, так и стоит. Мы её даже не трогали. Просто ипотека и еда вместе не вытягиваются. Виктория решила: будем ужинать у мамы. Только так, чтобы ты не поняла, что денег нет. Она придумала рабочих, ремонт и этот список.
— А список-то зачем?
— Чтобы мы не выглядели так, будто просто ходим к тебе есть. Чтобы вроде как по правилам.
— По правилам, — повторила я. — Только договор странный: одна сторона его даже не видела, когда составляли.
Кирилл помолчал.
— Она боялась, что ты скажешь: «Я же говорила».
— Я такого не говорила.
— Ты вздохнула, когда мы квартиру покупали. Она запомнила.
Я тоже это помнила. Кухня. Апрель позапрошлого года. Они рассказывали про ипотеку, про первый взнос, про «зато своё». Я тогда сказала только: «Ну, смотрите сами». И действительно вздохнула. Не громко. Но, выходит, достаточно.
Я поднялась, прошлась до стеллажа с мойками и вернулась обратно. У Кирилла ногти были чистые, аккуратные. К понедельнику вечером, если его возьмут, они станут чёрными от пыли и металла.
— Владимир завтра к десяти будет в конторе, — сказала я. — На инвентаризацию ему нужны два человека на пару недель. Дальше будет видно. Возьми паспорт, трудовую и куртку без грязи.
— Мам…
— Один раз, Кирилл. Только один раз я замолвлю за тебя слово. Потом — сам.
Он кивнул, но сразу добавил:
— Виктории пока не говори.
— Не скажу. Но готовить по этому листочку я больше не буду. Ты ей сам объяснишь или вместе?
Он не сразу ответил.
— Вместе. Только не у нас. Дома она сразу заведётся.
— Тогда в субботу. Во дворе, у песочницы, в два. Пусть Полина на качелях покатается.
Кирилл снова кивнул.
Я ушла принимать машину, но всю оставшуюся смену в голове крутилась одна и та же фраза: девять тысяч гривен за то, что мне не сказали правду. Спорить с этой мыслью было бессмысленно, да и не с кем.
После работы я зашла в магазин. Взяла нарезной хлеб — как было указано в их бумажке. И уже возле кассы вдруг вспомнила про плиту. С мая я у них ни разу не была. Виктория каждый раз говорила, что у меня просторнее, что ей так удобнее приезжать с Полиной, а я не возражала. Мне даже приятно было: значит, ко мне тянутся.
Я стояла с батоном в руке и прокручивала последние недели. За всё это время Виктория ни разу не пожаловалась ни на пыль, ни на шум, ни на рабочих. А люди, у которых в квартире разбирают кухню, обычно жалуются. Хотя бы вскользь. Она же жаловалась только на лук.
Чек я сложила пополам и спрятала в тетрадь. Потом снова достала, развернула и зачем-то перечитала, хотя читать там было совершенно нечего.
К семи вечера в четверг на плите стояло именно то, что я сама решила приготовить: котлеты и жареная картошка с луком. Лука я положила щедро.
Виктория села за стол, глянула в тарелку и отложила вилку в сторону.
— Это жареное.
— Это моя плита, — спокойно ответила я.
— Наталья Сергеевна, но там же написано.
— Я читала.
Кирилл ел молча, не поднимая глаз. Полина осторожно подтянула к себе картошку, и я не стала её останавливать. Лук там был, значит, она сама разберётся, что с ним делать.
— Раз по воскресеньям вы готовить не собираетесь, — произнесла Виктория тем ровным голосом, каким, наверное, разговаривала на работе по телефону, — мы привезём продукты в субботу утром. Вы приготовите на неделю, и на этом вопрос закроем.
— В субботу в два часа, во дворе, у песочницы, — сказала я. — Там поговорим.
— О чём?
— О листе.
Она перевела взгляд на Кирилла. Он продолжал жевать картошку, словно тарелка была единственным безопасным местом в комнате.
— Это что, вызов на заседание?
— Это лавочка во дворе. Контейнеры приносить не надо.
Виктория поднялась из-за стола, не доев. Тарелку она отнесла в раковину сама. За последний месяц это случилось впервые, и мне показалось, что она и сама удивилась своему поступку.
Когда они собирались в прихожей, Полина вдруг задержалась рядом со мной и тихонько дёрнула за рукав.
— Баба Наташа, у нас плита не сломалась, — прошептала она. — Мама сказала, что это взрослые дела и надо молчать.
— Ну и молчи, — ответила я так же тихо. — Раз взрослые, значит, взрослые.
Полина кивнула с таким видом, будто наконец-то сняла с плеч тяжёлый мешок, и побежала застёгивать куртку.
В пятницу к десяти утра Кирилл стоял у конторы в чистой тёмно-синей куртке и держал в руках папку.