Юлия прижала к дверце холодильника листок магнитом в виде ромашки.
— Вот это давать нельзя. Вообще ничего из списка, Галина Степановна.
Мама наливала себе чай, разогревая его в нашей турке, и даже не повернула головы к бумаге.
— Почерк у невестки, — заметила она. — Кругленький, школьный. Да услышала я, услышала.
— Прочти вслух, — попросил я.
— Андрей. — Она обернулась, держа кружку. — Я двоих детей подняла.
— Мам, вслух.
Она подошла к холодильнику, поддела ногтем край листка, будто проверяла, не отвалится ли магнит.
— Молоко. Творог. Сыр, сметана. Яйца. Орехи, — прочитала она таким тоном, каким обычно изучают состав дешёвой колбасы. — А мёд-то можно?
— Нельзя.
— Мёд, Андрей, это природа. Не ваша магазинная химия из баночек.
— Мёд тоже нельзя, — сказала Юлия, стоя у сумки. — И мы не пугаем вас зря. В декабре из-за половины сушки он двое суток пластом лежал.
— Из-за сушки, — повторила мама. — Дожили. Тебя с Валерией я гречкой и молоком кормила, и ничего, все живы.
Кирилл сидел прямо на полу между нами и засовывал кубики в ботинок. Ему было два года, слов он знал девять, и четыре из них звучали как «нельзя».
Юлия достала с верхней полки красный пенал, положила на стол и расстегнула молнию.
— Посмотрите внимательно, мам. Если начнут пухнуть губы, если дыхание станет свистящим, если по шее пойдёт сыпь — сначала это, потом вызываете скорую. Не наоборот.
— Господи, — выдохнула мама.
— Скажите, где он будет лежать.
— Юль, ну что ты… будто я маленькая.
— Пожалуйста, вслух. Где он лежит?
Мама посмотрела на неё долго и холодно, как смотрят в очереди на чужого капризного ребёнка.
— На верхней полке. Слева от чая. — Потом уже мне добавила: — Раньше детей растили без всяких пеналов, и ничего.
— Раньше их и хоронили чаще, — ответил я.
Она поставила кружку в раковину и даже не сполоснула.
В этот момент раздался звонок. Валерия вошла, не снимая обуви, с огромной базарной сумкой и сразу прошла на кухню.
— Держи, мам. Творог, сметана, яйца домашние. У Оксаны взяла, всё свежее, настоящее.
— Вот, — сказала мама, глядя на меня. — Хоть кто-то мать кормит.
— Мам, я в среду картошку привозил.
— Магазинную.
Валерия расставляла банки на подоконнике и посмеивалась.
— Андрей, не кипятись. Она мне вчера полчаса на тебя жаловалась: звонишь редко, приезжаешь с пустыми руками. Я ей говорю: мам, у него ребёнок болеет. А она мне: здоровый он, просто они там себе всё выдумали.
Юлия молча застегнула пенал и вернула его на полку. Делала она это медленно, словно от этого ещё могло что-то исправиться.
— Андрей, — сказала она тихо. — Может, всё-таки Марину позовём? Я спрашивала, она в субботу свободна.
— Какую ещё Марину? — нахмурилась мама.
— Мою подругу, — пояснила Юлия. — Она медсестра в детской поликлинике, у самой двое детей. За выходные — четыре тысячи восемьсот гривен. С вечера пятницы до вечера воскресенья.
Мама резко выпрямилась у раковины.
— Четыре тысячи восемьсот гривен? Какой-то чужой женщине? За то, что я и так бесплатно сделаю?
— За такие деньги я бы тоже посидела, — рассмеялась Валерия.
Но сидеть она, конечно, не предложила.
Телефон лежал у меня в заднем кармане. Номер Марины был у Юлии в контактах, и весь разговор занял бы не больше полутора минут. Я всё равно не набрал. И дело было вовсе не в деньгах. Просто мама уже стояла в прихожей возле своей клетчатой сумки, где неизменно лежали тапочки и валидол, а звонить при ней посторонней женщине казалось мне унизительным. Будто я прямо при ней произносил: ты не справишься, ты нам не подходишь.
— Мам, повтори три правила.
— Андрей…
— Три правила.
Она вздохнула так тяжело, что шевельнулась занавеска.
— Со стола — ничего. Из холодильника — ничего. Своего — ничего.
— И если я ещё раз услышу от тебя «да поняла», мы никуда не поедем. Я сдам домик обратно, мне не жалко. Два года без отдыха прожили, и третий перетерпим.
— Значит, ты мне не веришь, — сказала мама.
— Не верю.
Она криво усмехнулась и пошла надевать тапки.
У двери Юлия целовала Кирилла в макушку гораздо дольше, чем собиралась. Он уже тянулся к бабушкиным бусам, а бабушка, как обычно, дала ему их подержать и погреметь.
Уже в машине я вспомнил о Валерииных банках, оставленных на подоконнике.