Среди них была литровая банка с творогом — стояла на самом краешке. Я тогда почему-то решил, что это мамино.
До базы мы добирались почти два часа. Первые шестьдесят минут Юлия не произнесла ни слова, а потом уснула, прижавшись щекой к ремню безопасности. Я сбросил скорость и ехал осторожнее, чем обычно, только бы она не проснулась.
В домике тянуло сосновыми досками и недорогим лаком. Мы успели спуститься к воде, потом поужинали в столовой — без детского стульчика, без бесконечных «нельзя», без попыток поймать ложку на лету. И вдруг я поймал себя на том, что жду: сейчас Юлия возьмёт нож и начнёт резать мясо крошечными кусочками.
— Я, по-моему, уже забыла, как это — просто сидеть, — тихо сказала она.
В девять вечера я набрал маму по видеосвязи.
Звонок тут же сбросили. Почти сразу пришло голосовое сообщение. Мамин голос звучал раздражённо: «Мы спим. Спим мы, не трогайте».
— В девять он не спит, — сказала Юлия. — В девять у него только всё начинается.
— Значит, она его укачала, — ответил я, хотя сам не был в этом уверен.
Утром мама всё-таки взяла трубку. Телефон она держала так, что на экране были видны потолок, край полки и половина её уха.
— Мам, камеру поверни.
— Он завтракает.
— Поверни, говорю.
Изображение дёрнулось, и на секунду я увидел Кирилла со спины: он сидел в высоком стульчике и болтал ногами. Потом камера снова уткнулась в потолок.
— Что он ест?
— Кашу. Гречневую. На воде. Всё как вы велели, — буркнула мама. — Лучше бы сам завтракал, а не дышал мне в трубку.
И отключилась раньше, чем я успел что-то сказать.
До обеда Юлия три раза брала телефон в руки и все три раза молча клала его обратно.
— Может, поедем? — наконец спросила она.
— Мы только вчера приехали.
— Я помню.
— Юль, она выдержит с ним двое суток. Она же не идиотка.
Я именно так и сказал: «она же не идиотка». И даже заставил себя в это поверить, потому что очень хотел эти два дня тишины. Мы ждали их два года. Да и что я мог сделать? Развернуться спустя сутки после приезда из-за одного голосового сообщения?
Валерии я всё же позвонил. Она ответила почти сразу; по шуму было понятно, что она за рулём.
— Андрей, ну ты чего начинаешь? Дай матери хоть немного бабушкой побыть. Я утром мимо вашего двора проезжала — они гуляли. Он сапогом по луже шлёпал, довольный такой.
— Она чем его кормит?
— Тем, что вы оставили. А чем ещё? Господи, ну вы даёте. Я ей вчера сумку привезла, так она и себе что-то берёт, ей ведь тоже есть надо. — Валерия зевнула. — Слушай, ты маме за свет заплати, ладно? Я на этой неделе точно не выберусь, у меня шины.
— Заплачу.
— Ну вот. И хватит её каждые полчаса дёргать. Она от вас нервничает.
Около половины шестого пришло новое голосовое. Мама говорила бодро, почти весело, а где-то рядом отчётливо шипела сковородка.
«Покушали мы, покушали. За обе щёки ел, аж урчал. Сейчас пойдём гулять».
Кирилл никогда не ел «за обе щёки». Он клевал, как воробей: три ложки — отвернулся, ещё две — выплюнул. Полгода мы таскались по врачам из-за его еды, и каждый раз нам говорили одно и то же: не давите, аппетит придёт.
Я поднялся и снял со спинки стула куртку.
— Собирайся.
— Из-за слов «за обе щёки»? — спросила Юлия, уже вытаскивая рюкзак из-под кровати.
— Из-за сковородки. Гречка на воде не шипит.
Маме я позвонил уже из машины, включив громкую связь.
— Мам, мы едем. Больше ничего ему не давай. Вообще ничего. Ни ложки, ни крошки.
— Да что вы все ко мне пристали с этим…
— Ни ложки, мам.
— Ой, господи, — выдохнула она и сбросила вызов.
Во двор мы въехали уже в девятом часу. На нашей кухне горел свет.
Дверь мама открыла в халате, с полотенцем, перекинутым через плечо.
— Чего вы на ночь глядя примчались? Всех людей перебудите.
Из комнаты раздался кашель. Не простудный. Такой кашель я уже слышал в декабре, и с тех пор узнавал его сразу.
Кирилл стоял в кроватке, вцепившись пальцами в перила, и тянул ко мне руки.
Я посмотрел на его лицо — и всё понял.
— Юль!
Она уже была рядом, с красным пеналом в руках. Я прижал Кирилла к себе и уставился в стену, в одну точку над кроваткой, потому что смотреть на сына было невозможно.
Через минуту Юлия сказала:
— Всё. Вызывай.
Мама стояла в дверях и твердила, что он просто вспотел, что батареи слишком горячие, что мы сами приучили ребёнка к стерильности, поэтому он у нас такой слабый.
Скорая приехала через девять минут. В машину разрешили сесть только Юлии.
В приёмном покое врач сказал ей в коридоре одну короткую фразу. Она передала мне её лишь спустя неделю, и повторять я её не стану. Кирилла забрали в отделение и оставили под наблюдением до следующего дня.