Как объяснили потом, для перестраховки.
Мама добралась следом — на такси, в домашнем халате, поверх которого кое-как набросила пальто.
— И что вы все раздули? — сказала она, садясь через стул от Юлии. — Ну дала я ему творожка. Чайную ложечку. От ложки творога ещё никто на тот свет не отправлялся.
— Вы кормили его творогом, — ровно произнесла Юлия.
Она сидела слишком прямо, будто держалась только усилием воли. Руки лежали на коленях раскрытыми ладонями, словно она забыла, что с ними делать.
— Я давала ребёнку нормальную еду, — отрезала мама. — Настоящую. Не вашу смесь из банки за тысячу двести гривен. Он у меня ещё в мае блины со сметаной ел, и ничего страшного. Даже румянец появился.
Под потолком в больничном коридоре противно жужжала лампа.
— В мае его всего высыпало, — сказал я.
— Шея и живот были в пятнах, — тихо добавила Юлия. — Мы тогда решили, что виноват порошок для стирки. Заменили его, мам. С мая стираем другим, детским, и радовались, что наконец угадали.
Мама молча поправила воротник пальто.
Вот оно как. Значит, порошок вообще был ни при чём. Значит, ещё весной она уже давала ему то, что было нельзя, видела реакцию и ничего нам не сказала. И когда мы при ней вслух спорили, какой порошок покупать, она тоже молчала. Просто сидела на кухне и спокойно пила чай.
— Мам, ты вообще понимаешь, что только что призналась?
— Я понимаю одно: вы оба на пустом месте с ума съехали, — бросила она. — Ваша аллергия от нервов. От твоих нервов, Андрей. Твоего отца тоже всё вокруг раздражало. И что, сильно ему это помогло?
— То есть в мае это тоже была ты.
— Я его кормила, а не травила. — Мама поднялась и одёрнула пальто. — Вы ребёнку жить не даёте. Детям нужна еда, а не порошок в банках. Придёт время — в садике ему такой же творог дадут. И что тогда? Садик закрывать побежите?
Она осталась в коридоре до утра. Так и просидела всю ночь в пальто поверх халата, не уехала и не извинилась.
В семь утра нас пустили в палату. Кирилл спал на боку, поджав кулачок под щёку. Я несколько секунд просто смотрел на него, потом достал телефон и сделал один снимок. Юлия в этот момент разговаривала с медсестрой за дверью.
Она осталась с Кириллом, а домой я поехал вместе с мамой. Ей нужно было забрать вещи, а мне — увезти её из нашей квартиры.
На кухонном подоконнике стояла та самая литровая банка. Уже пустая, вымытая, перевёрнутая вверх дном на полотенце.
— Это Валерия тебе привезла, — сказал я.
— Мне и привезла.
— И ты одна съела всё за двое суток?
Мама сняла полотенце с подоконника и аккуратно сложила его вчетверо.
— У вас ребёнок голодный, Андрей. У него глаза голодные. Я давала по ложечке, чтобы он хоть раз нормально поел. Он ел и смеялся. Сам ко мне с ложкой тянулся.
— Он сейчас в больнице.
— Он в больнице из-за того, что вы его залечили. — Она переложила полотенце на батарею. — Ты на себя посмотри. И на свою жену. Вы над ним трясётесь, а на деле мучаете. Эти ваши списки, баночки, коробочки, запреты. Вот где жестокость. А не в том, что бабушка дала внуку творог.
Я стоял возле двери и считал плитки на полу. Потому что если бы открыл рот, то уже не смог бы остановиться.
— Где листок? — спросил я.
— Какой ещё листок?
— Тот, что висел на холодильнике.
— Сняла, — ответила мама. — Он мне весь вид портил.
Она выдвинула кухонный ящик, достала сложенный вчетверо лист и положила передо мной, приглаживая ладонью так, будто расправляла скатерть.
— Ключи, — сказал я.
— Что?
— Ключи от квартиры. Прямо сейчас.
— Я тебя родила.
— Ключи, мам.
Она вытащила связку из кармана халата и швырнула к порогу. Металл ударился о плитку так звонко, что в серванте дрогнула посуда.
Я вызвал ей такси, вынес сумку на лестничную площадку и запер дверь. Уже снизу она крикнула, что я изверг и что Валерия обо всём узнает.
Телефон завибрировал у меня в кармане ещё до того, как я успел вернуться на кухню.
К одиннадцати утра в семейном чате «Наши» висело сто двенадцать непрочитанных сообщений.
В этом чате была почти вся родня со стороны отца: тётки, двоюродные, мужья тёток — человек сорок, не меньше. Тётя Лидия писала, что мама с утра на валидоле и сердце у неё не железное. Дядя Вадим напоминал, что раньше детей спокойно оставляли бабушкам, и ничего, все выросли. Кто-то добавил: «Сами уехали отдыхать, а теперь старуху виноватой сделали».
Валерия появилась почти сразу после этого. Пришла с пакетом мандаринов, будто её действительно кто-то приглашал.
— Андрей, — сказала она с порога.