Она же отвозила мать на приемы и обследования, когда Ольга не могла оставить малыша.
Ирина Андреевна умерла в самый обычный будний день, когда Марина находилась в командировке по работе. Позвонил Дмитрий. Голос у него был сбивчивый, растерянный; он путался в словах, несколько раз повторял, что ей нужно срочно возвращаться. Марина в тот момент стояла у ворот складского комплекса, прижимая к боку папку с документами, и видела, как охранник препирается с водителем из-за пропуска. Ничего вокруг не замерло, не стало торжественно-тихим, как бывает в кино. Люди продолжали ходить, телефоны звонили, кто-то раздраженно выяснял вопрос с поставкой, а в ее трубке уже звучала пустота, в которой больше не было мамы.
Домой Марина добралась глубокой ночью. Ольга сидела на диване с опухшими от слез глазами, Дмитрий нервно шагал по балкону, ребенок спал в коляске. На кухонном столе остались мамины очки, рядом лежала раскрытая газета и листок со списком покупок: молоко, хлеб, яблоки, капли. Марина провела пальцами по неровному почерку и неожиданно для себя поняла, что отдала бы многое, лишь бы снова услышать даже раздраженное мамино: «Ты опять все делаешь по-своему».
Почти все заботы сразу оказались на Марине. Ольга хваталась за голову, жаловалась на виски, повторяла, что у нее маленький ребенок и она физически не сможет мотаться по инстанциям. Дмитрий обещал подключиться, но денег у них, как выяснилось, не было. Марина сняла часть суммы с того самого счета, куда откладывала на будущую квартиру, и оплатила все, что требовалось. В те дни она не сидела с калькулятором и не записывала расходы. Было не до этого. И все же где-то глубоко внутри неприятно скребло: ее собственное жилье снова отодвигалось, а Ольга даже не поинтересовалась, сколько именно Марина потратила.
После прощания они вернулись в квартиру, и дом встретил их такой густой тишиной, что отчетливо слышалось, как на кухне щелкает холодильник. Марина поставила пакеты на стул, сняла обувь в прихожей и уже собиралась пройти к себе, но Ольга задержала ее, коснувшись рукава.
— Марин, нам надо поговорить.
— Завтра, Оля. Я сейчас не в состоянии.
— Нет, — тихо, но твердо сказала сестра. — Лучше сегодня.
На кухне Ольга вытащила из верхнего ящика синюю папку. Сначала Марина даже не поняла, что перед ней за документы. Потом взгляд выхватил фамилии, подписи, отметку о регистрации перехода права собственности и дату. Дата была четырехмесячной давности — как раз той недели, когда Марина уехала в длительную поездку по объектам и звонила матери из гостиницы по вечерам.
— Квартира теперь оформлена на меня, — произнесла Ольга. — Полностью.
Марина взяла один лист, потом второй. Смысл написанного доходил до нее медленно, словно слова произносили из-за толстого стекла.
— Мама сама на это согласилась?
Ольга села напротив, положила руки на стол и заговорила спокойным, заранее отрепетированным тоном — так обычно сообщают о чем-то неприятном, но уже окончательно решенном.
— Я ей все объяснила. У меня ребенок, у Дмитрия своего жилья нет, нам нужна какая-то уверенность. Ты работаешь, у тебя есть накопления, ты сама говорила про ипотеку. Я не могла допустить, чтобы потом начались споры из-за раздела.
— Из-за раздела? — Марина подняла на нее глаза. — Эта квартира была и моей тоже. Пусть не по бумагам, но по жизни. Мама говорила, что все будет поровну.
— Она говорила это раньше, когда ситуация была другой.
— Другой — это до того, как ты убедила ее подписать документы?
Ольга сжала губы. На несколько мгновений с ее лица исчезла привычная мягкость, и Марина увидела совсем другое выражение — усталое раздражение человека, которому мешают спокойно распоряжаться тем, что он уже получил.
— Не говори так, будто я что-то украла. Мама была собственницей. Она имела право решить.
— А я имела право узнать об этом не в день, когда мы ее похоронили.
— Если бы я сказала раньше, ты бы начала спорить, — возразила Ольга. — Ты всегда споришь, Марина. Всю жизнь. Мама из-за этого постоянно нервничала.
Марина почти телом ощутила, как старая семейная схема снова встает на свое место: Ольга забирает главное, а виноватой делают Марину — просто потому, что она осмеливается не молчать.
— И что теперь? — спросила она после паузы.
Ольга отвела взгляд к окну.
— Я не хочу ругаться. Правда не хочу. Ты можешь пожить здесь еще неделю, спокойно собрать вещи, подыскать съемную квартиру. Я же не выгоняю тебя среди ночи, не надо выставлять меня чудовищем.
За стеной всхлипнул ребенок. В ванной Дмитрий включил воду. На плите все еще стояла мамина кастрюля с гречкой. Все вокруг оставалось прежним до мелочей: треснувшая плитка возле мойки, крючок с маминым полотенцем, чашка с отколотым краем. Только Марине в этом доме уже назначили срок.
— Неделю, — глухо повторила она.
— Думаю, этого достаточно. У тебя ведь не так много вещей.
Марина смотрела на сестру и вдруг ясно поняла: этот разговор Ольга прокручивала в голове заранее. Она знала, какую папку достанет, какими словами все объяснит, какую жалость выставит перед собой, если Марина сорвется на крик. Возможно, даже срок она выбрала так, чтобы выглядеть не жестокой, а разумной и справедливой.
— Мне понадобится меньше, — сказала Марина.
Ольга заметно напряглась.
— Я же не это имела в виду. Не устраивай сцену.
— Сцены не будет, — ответила Марина. — Я завтра заберу то, что мне дорого.