Ночью Марина сидела на краю кровати в своей комнате и никак не могла решить, за что взяться первым делом. На полках теснились книги, купленные когда-то с первой зарплаты. В коробке, спрятанной глубоко внизу, лежали отцовские снимки. В шкафу висел старенький плед, который еще бабушка вязала своими руками. Марина укладывала вещи в сумки неторопливо, почти осторожно, будто не собирала багаж, а по частям вынимала из этой квартиры собственную жизнь.
Время от времени пальцы сами тянулись к какой-нибудь мелочи: к чашке, к старой открытке, к детской заколке, найденной на самом дне ящика. И каждый раз она замирала, не понимая, может ли взять это с собой. Теперь даже самые привычные предметы вдруг стали будто чужими, спорными, требующими разрешения.
Утром Марина набрала Ларису Павловну. Та выслушала ее, не перебивая. Только дыхание в трубке стало глухим и тяжелым.
— Бери документы, фотографии и теплые вещи, — наконец произнесла бабушка. — Остальное наживется. Приезжай, я жду.
— Ба, я не хочу сваливаться тебе на голову. Сниму комнату.
— Снимет она комнату, — сухо отозвалась Лариса Павловна. — Сначала приедешь ко мне, а потом уже будем решать. И не вздумай спорить с единственным человеком, который сейчас за тебя.
Ольга появилась в коридоре, когда Марина уже тащила к выходу вторую клетчатую сумку. Рядом переминался Дмитрий: по его виду было понятно, что он вроде бы хотел помочь, но боялся сделать хоть шаг без разрешения. Марина не позволила ему взять ручки сумки. Ей было неприятно даже представить, что он прикоснется к ее документам, к фотографиям отца, к бабушкиному пледу, к книгам, которые она собирала годами.
Ольга держала сына на руках и смотрела на сестру с усталой снисходительностью, как на человека, который из упрямства усложняет всем жизнь.
— Можно было и без этой резкости, — сказала она. — Я же дала тебе время.
Марина остановилась у самой двери.
— Ты дала мне неделю в квартире, где я выросла.
— А что мне оставалось? Сделать вид, что ничего не произошло, а потом годами выяснять, кто на что имеет право?
— Можно было хотя бы не скрывать от меня документы.
Ольга крепче прижала к себе ребенка.
— Ты снова думаешь только о себе.
Марина вдруг устало усмехнулась. Еще вчера такая фраза ударила бы больно, почти до слез. А сейчас в ней слышалось что-то нелепое. Ольга, оформившая весь дом на себя, обвиняла ее в эгоизме лишь потому, что Марина уходила без благодарности за великодушно выданные семь дней.
У Ларисы Павловны в однокомнатной квартире было тесно, зато спокойно. На подоконнике цвела герань, кухонный стол был накрыт старой клеенкой с вытертым рисунком, а в шкафу для Марины сразу освободилась отдельная полка. Бабушка постелила ей на раскладном кресле и первые дни не задавала ни одного лишнего вопроса. Варила кашу, заваривала крепкий чай, ворчала на новости по телевизору и делала вид, будто не замечает, как внучка по ночам утыкается лицом в подушку и плачет почти беззвучно.
Спустя неделю Лариса Павловна усадила Марину на кухне напротив себя и положила перед ней листок, исписанный цифрами.
— Я буду продавать квартиру.
— Нет, — Марина ответила сразу, даже не дав ей закончить.
— Я еще ничего не объяснила.
— Ба, ты здесь всю жизнь прожила. Это твой дом.
— Дом — это не стены, — спокойно сказала Лариса Павловна. — Моя жизнь сейчас сидит напротив меня с красными глазами и делает вид, что ей ничего не нужно, лишь бы никому не мешать.
Марина открыла рот, чтобы возразить, но бабушка подняла ладонь, останавливая ее.
— Продадим мою однушку, добавишь свои сбережения, возьмем небольшую ипотеку и купим двухкомнатную. Будем жить вместе. Мне одной, между прочим, тоже не слишком весело, просто я не объявляю об этом всему подъезду.
— Ты не должна отвечать за поступки Ольги.
— Я не за Ольгу отвечаю, — твердо сказала бабушка. — Я за тебя встаю.
Эти слова оказались убедительнее любых доводов. Марина отвернулась к окну, чтобы Лариса Павловна не увидела ее лица, но бабушка все равно поднялась, подошла и положила ладонь ей на плечо. В этом прикосновении не было жалости. Только принятое решение.
Квартиру они нашли не сразу. Пересмотрели немало вариантов: слишком темные, слишком тесные, непомерно дорогие, с низкими потолками, с окнами, упирающимися в глухую стену. Потом им попалась двухкомнатная квартира в старом доме. Ремонта там почти не было, зато рядом находились остановка и магазин. На кухне поскрипывали половицы, кран в ванной закрывался с усилием, стены были оклеены выцветшими обоями. Лариса Павловна неторопливо прошлась по комнатам, постучала костяшками пальцев по подоконнику и вынесла свой вердикт:
— Ничего. Жить можно.
Первый вечер они провели среди коробок и свертков. Стола еще не привезли, поэтому чай ставили прямо на подоконник, а хлеб резали на перевернутой табуретке. Марина прислонила к стене отцовский фотоаппарат. Бабушка устроила свою герань на окне и долго поворачивала горшок то так, то иначе, пока не решила, что теперь он стоит правильно. Квартира была чужой, холодноватой, с пятнами на потолке и пустым эхом в комнатах. Но здесь никто не отсчитывал Марине дни до выселения. Одного этого хватало, чтобы новое жилье начало становиться домом.
Через месяц Лариса Павловна настояла, чтобы ее долю оформили на внучку. Нотариус несколько раз переспросил, понимает ли она юридические последствия такого решения. Бабушка посмотрела на него так выразительно, что молодой мужчина быстро перестал повторять одно и то же.
— Понимаю, — отрезала она. — Я сюда не на экскурсию пришла.
Уже на улице Марина остановилась у крыльца и растерянно посмотрела на нее.
— Ба, почему прямо сейчас?
— Затем, чтобы потом никто не явился с разговорами про родственные чувства и тяжелые обстоятельства.