И ещё — к самой себе. Потому что столько лет она находилась рядом и не замечала очевидного: ни маминой настороженной тишины, ни чьего-то долгого, почти безнадёжного ожидания.
— Мам, я никуда от тебя не денусь, — тихо сказала Анастасия. — Но мне нужно всё это переварить. Дай мне немного времени.
Она отключила звонок и ещё долго не вставала с лавочки. Просто сидела, глядя в одну точку, будто перед ней был не двор, а какая-то невидимая черта между прошлым и будущим. В кармане пиджака лежала бумажка с телефоном Сергея. Рядом — свернутый трубочкой автобусный билет. Два маленьких клочка бумаги. Один будто тянул её назад, в привычную жизнь. Второй — в ту, о которой она ещё утром даже не подозревала.
Домой Анастасия поехала не сразу. Сначала зашла за Егором в школу. Он выбежал из дверей с рюкзаком, болтавшимся на одном плече, и с развязанным шнурком на левой кроссовке.
— Ну как там? — спросил он. — Собеседование?
— Нормально.
— Берут?
Анастасия посмотрела на сына внимательнее обычного. Тёмные волосы, карие глаза, маленькая ямка на подбородке. Всегда ей казалось, что Егор пошёл в Олега. Но теперь взгляд сам выхватывал другое: форму скул, высокий лоб, ту самую впадинку на подбородке, которую сегодня она увидела у Сергея Викторовича.
— Мам, ты чего так смотришь?
— Да ничего, — она заставила себя улыбнуться. — На работу не взяли. Зато, кажется, я нашла кое-что другое.
Егор только пожал плечами и тут же уткнулся в телефон. В двенадцать лет мамины странные фразы пролетают мимо почти незаметно — как облака за стеклом автобуса.
Анастасия же всю дорогу смотрела на его профиль и думала уже не о вакансии, не о долгах за коммуналку, не о капающем кухонном кране. Она думала о сыне. У него была бабушка в другом городе, был «дед Олег» в Днепре, который вспоминал о нём пару раз в год. А рядом — ни одного взрослого мужчины, способного спокойно и по-настоящему показать ему мир шире школьного двора и маминой кухни.
Если Сергей не солгал, если Ирина подтвердила его слова, значит, в сером четырёхэтажном здании сидит человек, у которого нет ни детей, ни внуков. Зато есть то, чего Егору так не хватало: уверенный голос, большие крепкие руки и терпение, появившееся за пять лет поисков.
Два дня Анастасия не решалась позвонить. Листок с номером лежал на кухонном столе, придавленный солонкой. Егор однажды взял его, пробежал глазами цифры и вопросительно посмотрел на мать.
— Это по работе, — сказала она.
Он вернул бумажку на место и ничего не спросил.
Кухонный кран продолжал мерно капать. Каждая капля будто отсчитывала минуты её сомнений. Анастасия гладила школьную рубашку, варила суп, проверяла тетради, мыла полы — и всё равно возвращалась мыслями к одному и тому же. Серьги. Фотография. Залысины. Три складки на лбу. И его голос, когда он сказал: «Детей нет» — так, словно это были не два обычных слова, а окончательный приговор.
Вечером Егор сидел за кухонным столом и делал уроки. Анастасия домывала посуду. Между ними стояла привычная домашняя тишина — не пустая, а живая, наполненная звоном ложек, шорохом страниц, тихим гудением холодильника.
И вдруг Егор, не поднимая головы от тетради, спросил:
— Мам, а папа на Новый год позвонит?
Он говорил об Олеге. Для Егора слово «папа» всё ещё означало именно его, хотя Олег уже два года не появлялся и на последний день рождения сына просто прислал перевод на четыреста гривен — без открытки, без звонка, без единого сообщения.
— Не знаю, зай.
— Я не зай.
— Хорошо. Не знаю, Егор.
Он кивнул и снова склонился над задачей по математике. А Анастасия застыла у раковины с мокрой тарелкой в руках и вдруг почувствовала: внутри что-то сдвинулось. Тихо, без треска, но окончательно. Словно в старом механизме наконец встала на место деталь, которой давно не хватало.
На третий день позвонила Ирина.
— Настенька, — голос у неё был неуверенный, осторожный. — Ты теперь думаешь обо мне плохо?
— Нет, мам. Я пока вообще не понимаю, что мне думать.
— Он хороший человек. Я знала это тогда. И сейчас знаю. Просто иногда люди совершают поступки, которые потом уже нельзя исправить. А потом живут с этим годами.
Анастасия стояла у окна. Во дворе мальчишки гоняли мяч. Среди них был Егор — в расстёгнутой куртке, с покрасневшими от холода ушами.
— Мам, ты жалеешь?
— О чём?
— Что молчала так долго.
На другом конце повисла пауза. Длинная, тяжёлая.
— Каждый день.
Анастасия отошла от окна. Сняла с листка солонку, расправила загнутые уголки. Цифры были выведены крупно, резко, немного угловато. Так пишет человек, привыкший подписывать договоры и брать на себя ответственность.
Она набрала номер.
Сергей ответил почти сразу — на первом же гудке. Будто все эти два дня телефон лежал у него в ладони.
— Алло?
— Это Анастасия. Морозова.
Несколько секунд он молчал. В трубке слышалось только его дыхание — ровное, глубокое, сдержанное.
— Я хочу, чтобы вы сразу поняли одну вещь, — сказала она. — Я не смогу принять вас за один день. И, возможно, не смогу принять вообще. У меня был отец. Да, он ушёл. Да, он далеко не идеальный. Но он был. И я не готова вычёркивать его из жизни только для того, чтобы вписать туда вас.
— Я и не прошу никого вычёркивать, — ответил Сергей. — Честно говоря, я вообще ничего не прошу.
— Но у меня есть сын. Ему двенадцать. И ему не хватает взрослого рядом. Мужчины, который покажет ему что-то, кроме школы, телефона и нашей кухни.
На этот раз молчание стало плотным, почти ощутимым.
— Вы хотите… — начал он и не договорил.
— Попробовать, — сказала Анастасия. — Очень медленно. Без обещаний. Без красивых фраз. Просто попробовать.
— Хорошо, — произнёс Сергей.
И голос его изменился так, будто ему вернули нечто давно потерянное — настолько давно, что он уже почти забыл, каково это: иметь надежду.
В пятницу Анастасия снова приехала в «Гранит». Но уже не на собеседование.
Охранник с термосом сразу её узнал.
— Морозова? К Сергею Викторовичу?
— Да.
— Четвёртый этаж. Лифт, кстати, починили.
Она вошла в кабину. Внутри пахло свежей краской и машинным маслом. На кнопке четвёртого этажа кто-то процарапал букву «К».
Но Анастасия нажала третий.
Она вышла в коридор и сразу увидела фикус у окна. Он стоял на прежнем месте. Земля в горшке была тёмной, влажной. Значит, его полили.
Анастасия неожиданно улыбнулась. Не той дежурной улыбкой, с которой обычно встречала Егора после школы. Другой — тёплой, настоящей.
Потом поднялась на четвёртый этаж. Секретарь посмотрела на неё и без лишних вопросов кивнула:
— Проходите. Он ждёт.
Анастасия толкнула дверь.
Кабинет был тем же самым. Два окна. Стеллажи. Массивный стол из тёмного дерева. Сергей Викторович стоял у окна, держа в руках небольшой бумажный пакет. Увидев её, он осторожно положил пакет на стол, будто боялся сделать лишнее движение.
— Это Егору, — сказал он. — Модель строительного крана. Увидел в магазине и подумал… Хотя я ведь не знаю, что ему нравится. Совсем ничего о нём не знаю. Но мальчишки, кажется, любят технику. Я в его возрасте любил.
Анастасия посмотрела сначала на пакет, потом на Сергея. На его лоб с тремя глубокими морщинами. На большие руки, которым он никак не мог найти места. Всё вокруг было прежним: кабинет, стол, окна, дверь. И всё же изменилось абсолютно всё. Три дня назад она вошла сюда безработной женщиной с папкой резюме. Теперь стояла на пороге чего-то нового — такого, чему пока не существовало названия.
— Спасибо, — сказала она. — Думаю, ему понравится.
Сергей кивнул. Сглотнул. Потом отвернулся к окну, словно строительный кран за стеклом внезапно потребовал его пристального внимания. Но Анастасия всё равно заметила, как едва дрогнули его плечи. Один раз. И тут же замерли.
Апрельское небо к тому времени прояснилось. Солнце прорвалось сквозь облака, и жёлтая стрела крана за окном вспыхнула так ярко, что пришлось прищуриться.
На столе стояла фотография Ирины в деревянной рамке. Молодая, светлая, улыбающаяся, с теми самыми серьгами-капельками. А рядом появилась ещё одна рамка — новая. Анастасия не сразу поняла, что за снимок в ней стоит. Наклонилась, вгляделась.
Это была её фотография из социальной сети. Единственная удачная за последние годы. На снимке она улыбалась, ветер растрепал ей волосы, а за спиной синело море.
Он нашёл её. Распечатал. Поставил рядом с фотографией Ирины.
Анастасия ничего не сказала. Только машинально коснулась пальцами серьги в левом ухе. Серебряная капелька, согретая кожей, слегка качнулась, как маленький маятник.
Между двумя снимками на столе лежали тридцать семь лет молчания. Но Анастасия теперь знала: тишина бывает разной. Бывает пустая, глухая, безответная. А бывает такая, в которой уже сказано почти всё — просто нужные слова ещё не успели найтись.
— Присядете? — спросил Сергей, всё ещё не оборачиваясь.
Анастасия посмотрела на стул для посетителей. Тот самый, на котором три дня назад сидела, сжимая папку так сильно, что побелели пальцы. Она достала из сумки блокнот и ручку.
И села.
— Рассказывайте, — сказала она. — С самого начала. Всё, что помните.
Сергей Викторович повернулся от окна. Посмотрел на дочь. Потом на фотографию Ирины. И снова на дочь.
И начал рассказывать.