На площадке третьего этажа стоял фикус в дешёвом пластиковом кашпо. Земля в нём пересохла до корки, пошла трещинами, будто её давно никто не замечал.
Анастасия остановилась. Сама не поняла зачем, расстегнула сумку, нащупала бутылку с водой, которую утром машинально сунула туда из дома, и вылила примерно половину прямо под корень. Влага исчезла в почве почти сразу — жадно, без остатка, словно этот ком земли ждал её не день и не неделю, а целую вечность.
Она не смогла бы объяснить, почему сделала это. Просто руки всё решили раньше головы.
Когда Анастасия вышла на улицу, ветер тут же пробрался под пиджак. Апрельский воздух оказался злым, тонким, колючим. Она пожалела, что утром выбрала не куртку, а этот строгий пиджак: тогда ей казалось важным выглядеть собранной, подходящей, уверенной. О тепле она не подумала. Впрочем, и собеседование, ради которого всё это затевалось, оборвалось, едва успев начаться.
Она пошла вдоль тротуара и начала считать шаги. Старая привычка, ещё из детства: когда внутри поднималась тревога, Анастасия считала. Раз, два, три. Обычно к двадцати всё вокруг становилось понятнее, словно мир складывался в простую схему.
Но на двадцатом шаге ничего не прояснилось.
Первой мыслью было: забыть. Сделать вид, что этого разговора не было. Незнакомый мужчина мог наговорить чего угодно. Фотография, мамины серьги, старые письма — всему при желании находится объяснение. Совпадение. Ошибка. Чья-то странная выдумка. Нелепая игра памяти.
Только серьги на снимке были настоящими. И девичья фамилия матери, которую Анастасия не произносила вслух почти ни перед кем, прозвучала в кабинете чужого человека так буднично, будто лежала у него на столе среди документов.
Мама никогда ничего не рассказывала. Вообще. Олег появился в жизни Анастасии, когда ей исполнился год. Невысокий, немногословный электрик с шершавыми от работы ладонями и привычкой тихо насвистывать непонятную мелодию, когда он чинил проводку или возился с розетками. Анастасия называла его папой, и он отзывался на это слово. Пятнадцать лет отзывался.
А потом однажды сложил вещи в спортивную сумку и уехал в Днепр. Без сцены, без объяснений, без попытки что-то исправить. Просто исчез из семьи. С тех пор он звонил два раза в год — на Новый год и в её день рождения. Разговоры длились недолго и не значили почти ничего: такие же пустые, как автобусные билеты, которые она по привычке скручивала в трубочку, а потом неделями находила в карманах.
Но Олег хотя бы был понятен. Он был «папой» — пусть прежним, пусть ушедшим, пусть почти чужим, но вписанным в её жизнь.
А Сергей Викторович, руководитель строительной компании «Гранит», мужчина с редеющими волосами и тремя глубокими складками на лбу, не вписывался никуда. Он был посторонним человеком, который вдруг заявил, что тридцать семь лет назад любил её мать и всё это время не знал, что у него есть дочь.
Анастасия опустилась на лавочку возле автобусной остановки. Холод металла прошил ткань юбки, неприятно обжёг кожу. Она достала телефон. На экране было 11:47. Егор сейчас должен быть на физкультуре: носится по залу вместе с остальными или, что куда вероятнее, сидит на скамейке, потому что опять забыл сменную обувь.
Она открыла список контактов и нашла «Мама». Последний звонок был две недели назад. Такой же короткий, как почти все их разговоры в последние годы. «Как ты? Нормально. Егор? Нормально. А ты? Нормально». Три одинаковых слова и длинная тишина после них, в которой ничего нормального, по правде говоря, не было.
Палец застыл над кнопкой вызова. Анастасия точно знала, как всё произойдёт: мама ответит на четвёртый гудок. Сначала услышит звонок, потом начнёт искать телефон в сумке, потом достанет очки, прищурится на экран и только после этого примет вызов. Эта последовательность была выучена ею наизусть — так запоминают привычки близких люди, которые любят издалека и не умеют говорить о любви прямо.
Она нажала.
Первый гудок. Второй. Третий.
Четвёртый.
— Алло?
Негромкий голос, чуть хрипловатый. Самый обычный мамин голос.
— Мам, это я.
— Настенька? Что-то случилось?
Мама всегда задавала этот вопрос, если Анастасия звонила не в привычное время. В её голосе звучала не паника, а скорее ожидание. Как будто она много лет заранее знала: однажды такой звонок всё равно раздастся.
И он раздался.
— Мам, кто такой Сергей Викторович?
На том конце стало тихо. Не просто пауза, в которой человек подбирает ответ. Нет. Это была тишина, в которой перестают дышать. Анастасия слышала только далёкий телевизор: смазанные голоса, чужой неуместный смех, какой-то бодрый фон, не имеющий к ним никакого отношения.
— Мам?
— Где ты с ним столкнулась?
Голос у матери изменился сразу. Опустился, стал глухим, будто Ирина вдруг согнулась под невидимой тяжестью и говорила уже не в телефон, а куда-то вниз, в пол.
— Я пришла на собеседование. Случайно. Он директор строительной фирмы. Увидел меня — и побелел. Потом запер дверь кабинета. Начал говорить о тебе, о серьгах, о письмах…
— Хватит.
Всего одно слово. Жёсткое, резкое, как окно, которое захлопнули от сильного порыва ветра.
Анастасия замолчала. По асфальту перекатывался обрывок газеты, ветер гнал его вдоль бордюра, и бумага сухо шуршала, цепляясь за неровности.
— Мам, он сказал, что он мой отец. Настоящий.
Ответа долго не было. Пауза тянулась тяжело, вязко, как что-то, что невозможно проглотить. Анастасия сидела на ледяной лавке и ждала. К остановке подъехал автобус, распахнул двери, впустил людей, снова закрылся и уехал. Она даже не повернула головы.
— Это правда?
В трубке послышалось мамино дыхание — короткое, сбивчивое, будто сам воздух вдруг стал колючим. Так Ирина дышала только один раз на памяти Анастасии: в тот вечер, когда Олег молча завязывал шнурки в прихожей и уходил из дома.
— Правда, — наконец сказала мама. — Да.
Ирина говорила почти двадцать минут. Анастасия ни разу её не перебила.
Летний роман в Одессе. Письма. Телефонный звонок, в котором она сообщила новость. Потом — приезд женщины из Киева: дорогой плащ, ледяной взгляд, конверт в руке, от которого пахло чужими духами. И слова, каждое из которых оставляло ожог: «Мой сын вас не любит. Он просил передать, что это теперь только ваши проблемы».
Ирина конверт не взяла. Выставила женщину за дверь. Три дня не выходила из комнаты в общежитии. А на четвёртый заставила себя подняться. Потому что внутри уже был ребёнок, а ребёнку было всё равно, кто, кому и зачем соврал.
Через полгода она вышла замуж за Олега. Он жил по соседству, давно был рядом, считался хорошим парнем и всё знал с самого начала. Знал, что ребёнок не его. Но сказал: «Мне всё равно. Будет мой». Так Анастасия получила его фамилию, отчество Олеговна, папу, который насвистывал, ремонтируя розетки, и жизнь, где прошлому не оставили ни одного свободного угла.
— Почему ты мне не сказала? — спросила Анастасия, когда мать наконец замолчала.
— Потому что мне было больно. И потому что я решила за тебя. Мне казалось, тебе не нужно это знать.
«Тебе не нужно знать».
Анастасия слышала эту фразу от матери всю жизнь. «Тебе не нужно знать, почему мы переехали». «Тебе не нужно знать, почему папа ушёл». Четыре слова вместо двери. Четыре слова вместо замка. А за ними, как выяснилось, прятались одиночество, страх и отчаянная попытка удержать единственное, что у Ирины получилось построить.
— Он тебя искал, — сказала Анастасия. — Пять лет.
Мать не ответила.
— Мам, он говорит, что ничего не знал. Что его мать солгала. Что ему сказали, будто ребёнка не будет.
— Я знаю, — очень тихо произнесла Ирина.
Два коротких слова. Усталые, истончённые, как ткань, которую слишком долго тёрли на одном и том же месте. И Анастасия вдруг поняла: мама знала. Может, не сразу. Может, узнала гораздо позже. Возможно, кто-то из старых знакомых случайно проговорился. А может, она просто почувствовала правду, потому что матери иногда чувствуют такие вещи без всяких доказательств.
— И ты всё равно промолчала.
— Да.
— Почему?
В трубке снова звучал телевизор. Чужой смех из какой-то передачи казался особенно нелепым, почти оскорбительным.
— Было уже поздно. У тебя был отец. Я не хотела ставить тебя перед выбором.
Анастасия закрыла глаза. Ветер перебирал волосы, холодил уши. Серебряные серьги-капельки качнулись у мочек — потемневшие, старые, с застёжкой, которая держалась почти на честном слове.
— Мам, мне тридцать семь.
— Я знаю, сколько тебе лет.
— Нет, не знаешь. То есть знаешь цифру, но не понимаешь. Мне тридцать семь, и только сегодня я узнаю, что мой отец жив. Что он сидит в кабинете всего в четырёх километрах отсюда. Что он любил тебя. Что ты любила его. Что какая-то чужая женщина, его мать, однажды решила всё за вас двоих. А потом ты решила за меня. И Олег тоже решил, когда ушёл и ничего не объяснил. Все вокруг всё время что-то решали. Все, кроме меня.
Мамино дыхание стало частым, мелким.
— Прости, — сказала Ирина. — Настенька, прости меня.
Анастасия слушала её и пыталась разобраться, что сейчас происходит внутри. Злость? Нет, не совсем. Обида? Наверное. Но сильнее всего была жалость — огромная, глубокая, почти незнакомая. К матери, которая тридцать семь лет носила в себе тайну и боялась, что из-за этой тайны потеряет дочь. К Сергею Викторовичу, который копался в базах, звонил незнакомым людям, ходил к юристам и годами искал следы тех, кого у него когда-то отняли.