Будто по спине провели тонким лезвием — от шеи к пояснице. Это имя Анастасия знала не из семейных разговоров: мама почти никогда не вспоминала прошлое. Оно попадалось лишь в старых документах, сложенных в картонную коробку на антресолях, рядом с пожелтевшими справками и выцветшими фотографиями.
— Откуда вам это известно?
Сергей не ответил сразу. Он молча прошёл к стеллажу, снял с полки снимок в простой деревянной рамке и протянул ей.
На фотографии улыбалась совсем юная девушка — лет восемнадцати, может, двадцати. Тёмные волосы свободно лежали на плечах, кожа была тронута солнцем, сарафан открывал загорелые ключицы. На губах — едва заметная улыбка, неуверенная и счастливая одновременно.
А в ушах у неё блестели серебряные серьги-капли.
Точно такие же сейчас холодили мочки Анастасииных ушей.
Сергей предложил ей кофе. Она покачала головой. Тогда он налил чашку себе, но так и не притронулся к ней. Кофе остался на краю стола, постепенно темнел, остывал, покрываясь тонкой маслянистой плёнкой.
Он опустился в кресло напротив и начал говорить. Не торопясь. Низко. Осторожно выбирая слова, словно доставал их из-под обломков и проверял, не рассыплются ли в руках.
— Мне тогда было девятнадцать. Вашей маме — восемнадцать. Лето. Одесса. Если рассказывать сухо, со стороны, всё звучит почти банально: море, вечерняя набережная, музыка в парке, танцы… Но для меня это не было банальностью. Я ничего подобного раньше не знал. Она стала первой. И тогда мне казалось — единственной.
Анастасия сидела в гостевом кресле так прямо, будто внутри неё натянули струну. Папка с резюме лежала на коленях, но теперь казалась чем-то лишним, случайным, из другой жизни. Она не понимала, почему остаётся и слушает. Почему не встаёт, не требует объяснений, не уходит. Но её удерживало всё сразу: серьги на фотографии, имя матери, произнесённое чужим мужчиной в незнакомом кабинете, и странная ноющая уверенность — за этим рассказом скрыто что-то, что касается её самой.
— Когда лето закончилось, я уехал в Киев. Поступил в строительный институт. Ирина осталась в Харькове. Мы переписывались. Тогда письма ещё писали по-настоящему — от руки, на тетрадных листах. Я берег каждое.
С улицы донёсся тяжёлый грохот: у стройплощадки прошёл самосвал, и оконные стёкла мелко задребезжали. Анастасия даже не моргнула.
— А в ноябре она позвонила, — продолжил Сергей. — Сказала, что ждёт ребёнка.
В кабинете вдруг стали слышны мелочи: ход настенных часов, приглушённые голоса за дверью, шаги в коридоре, скрип половиц или каблуков — всё одновременно и слишком отчётливо.
— Я хотел ехать к ней. Уже начал собирать вещи. Но моя мать… она случайно услышала разговор. Или не случайно. Теперь уже неважно. С этого всё и пошло наперекосяк.
Он поднялся, подошёл к окну и встал к Анастасии спиной. За стеклом медленно поворачивалась стрела жёлтого строительного крана — яркая, почти нелепая на фоне серого апрельского неба.
— Мои родители принадлежали к тому кругу, где всё решалось заранее: с кем дружить, куда поступать, на ком жениться. Отец работал в управлении, мать преподавала в консерватории. А Ирина для них была «неподходящей» девушкой из Харькова. Без связей, без нужной семьи, без той биографии, которую они считали правильной. Они даже не допускали мысли, что я могу связать с ней жизнь.
— И что они сделали? — спросила Анастасия.
Голос её прозвучал ровно, почти спокойно, но горло пересохло так, что пришлось сглотнуть.
— Мать поехала к Ирине сама. Без меня. Я узнал об этом только спустя неделю. Она сказала вашей маме, что я от ребёнка отказываюсь. Что у меня другие планы. Что я просил передать деньги. Оставила конверт на столе и ушла.
Тишина сделалась плотной, будто её можно было потрогать пальцами. Часы на стене отстукивали секунды сухо и безжалостно, как капли из плохо закрытого крана.
— А мне она рассказала совсем другое, — Сергей говорил уже тише. — Сказала, что Ирина всё решила сама. Что взяла деньги. Что ребёнка не будет. Что видеть меня больше не хочет.
Он замолчал. Руки за спиной сцепились так крепко, что побелели костяшки пальцев.
— И я поверил, — произнёс он наконец. — Мне было девятнадцать, и я поверил собственной матери.
Анастасия ждала, что внутри поднимется злость. Резкая, обжигающая, способная смести всё — доводы, осторожность, приличия. Но злости не было. Вместо неё появилось другое чувство: тупое, тянущее, будто кто-то медленно разматывал клубок, пролежавший в темноте тридцать семь лет. С каждым новым витком привычный мир слегка сдвигался. Стол, стены, кран за окном, папка на её коленях — всё оставалось на месте. Менялся смысл.
— Вы хотите сказать, что вы мой отец.
Это прозвучало не как вопрос. Как сухая констатация факта, которому ещё не нашлось места в её голове.
Сергей кивнул. Вернулся к креслу, сел. Взял чашку с остывшим кофе, посмотрел в неё, словно не понимая, зачем держит, и снова поставил на стол. Движение вышло механическим, бессмысленным: будто руки существовали отдельно от него.
— Правду я узнал пять лет назад. Мать тяжело заболела. Лежала в кардиологии, врачи ничего не обещали. Она позвала меня и рассказала всё.
Он потёр переносицу двумя пальцами — жест усталого человека, повторённый за жизнь тысячи раз.
— Она уверяла, что хотела как лучше. Что Ирина мне не пара. Что ребёнок перечеркнул бы мою карьеру. Что молодость проходит, а ошибка остаётся. Знаете, все эти слова… Они кажутся важными, пока не понимаешь, сколько на самом деле потерял.
— И что вы сделали после этого?
— Начал искать. Пять лет искал. Ирина сменила фамилию, уехала из Харькова. У меня было только имя, её девичья фамилия и примерный возраст. Таких женщин — тысячи. А она давно жила уже в другом месте. Следы обрывались, исчезали, растворялись.
Анастасия опустила глаза на фотографию. Мамино лицо на снимке было почти незнакомым — открытым, молодым, без морщин у губ, без настороженного прищура, который Анастасия помнила с детства. Здесь мама была счастлива. Просто счастлива — так, как бывают счастливы в восемнадцать, ещё не оглядываясь через плечо.
— Серьги, — тихо сказала Анастасия. — Это ваш подарок?
Сергей посмотрел на её уши. Его лицо едва заметно дрогнуло — так по воде расходится рябь от упавшего листа.
— На её восемнадцатилетие. В августе. Увидел их в маленьком магазинчике возле порта и отдал за них всю стипендию за месяц.
Анастасия осторожно поставила фотографию на стол, развернув рамку к себе.
— Почему я должна вам верить?
Это был правильный вопрос. Единственный, который имел значение. Перед ней сидел человек, которого она видела впервые в жизни. Он рассказал историю, способную перевернуть всё, но такая история требовала не доверия — доказательств.
Сергей выдвинул нижний ящик стола. Достал оттуда картонную папку, пожелтевшую по краям и перетянутую аптечной резинкой. Положил перед ней.
— Двадцать три письма от вашей мамы. И одиннадцать моих, которые вернулись обратно. Она тогда переехала и так их и не получила.
Анастасия не прикоснулась к папке. Не здесь. Не сейчас. Кончики пальцев вдруг начало покалывать, словно от статического электричества. Дотронуться означало впустить всё это внутрь. А она не была готова.
— У вас есть семья? — спросила она после паузы.
Сергей отрицательно покачал головой.
— Был женат десять лет. Потом развёлся. Детей нет.
Последние два слова он произнёс слишком быстро и слишком тихо, будто хотел проглотить их до конца. И Анастасия вдруг поняла, почему он так побледнел, когда она вошла. Для него её появление не было случайностью. Это было то, чего он ждал пять лет. А может, и гораздо дольше — просто сам не знал, что ждёт.
Но чужая боль и собственная — не одно и то же. И она пока не могла принять ни его боль, ни свою.
Анастасия поднялась. Папку с письмами не взяла. Её резюме осталось на столе — смысл этих листов исчез так же быстро, как пар над давно остывшим кофе.
— Мне нужно уйти.
— Анастасия…
Он впервые произнёс её имя. Но теплее от этого не стало. Наоборот — будто в комнате, где только начало согреваться, резко распахнули окно.
— Мне нужно уйти, — повторила она. — Я не знаю, правда ли всё это. Не знаю, кто вы. Я пришла сюда устраиваться на работу.
Сергей тоже встал, но к ней не приблизился. Остался возле кресла, опустив руки вдоль тела. Большие руки, с выступившими венами, выглядели совершенно беспомощными.
— Возьмите хотя бы мой номер телефона.
Он вырвал лист из настольного блокнота, написал несколько цифр и положил бумажку на край стола. Не протянул ей в руки — именно положил. Осторожно, медленно, как кладут хлеб птице, боясь спугнуть.
Анастасия взяла листок. Не потому, что хотела. Просто отказать сейчас было бы слишком жестоко — даже для неё, привыкшей отказывать соцслужбам, хозяевам съёмных квартир и вообще всему миру.
Дверь оказалась незапертой. Ручка повернулась легко.
— Всё в порядке? — секретарь с вишнёвыми ногтями подняла голову от бумаг.
— Да. Спасибо.
Анастасия прошла мимо стульев, мимо стопки строительных журналов, мимо чужих дверей и чужих голосов. Лифт по-прежнему не работал, поэтому она пошла вниз по лестнице.