— Плечи у него крепкие, значит, справится.
Алексей резко швырнул ложку в тарелку. Брызги супа тут же расползлись по одеялу.
— Я вам кто, цирковая собачонка? Сам ешь, сам пересаживайся… Может, мне ещё и ходить начать?
— Ходить вы не начнёте, — ровно ответила Татьяна Павловна и промокнула мокрое пятно салфеткой. — А вот пересаживаться научитесь. И одеяло поменяете сами, раз уж сами его залили.
К вечеру Наталья Сергеевна уже жаловалась Марине, что та привела в дом не сиделку, а казарменного прапорщика.
— Она понимает, что делает, — устало сказала Марина. — Я с ней целый час разговаривала, прежде чем согласиться.
— Ты теперь со всеми разговариваешь, только не с собственным мужем, — резко бросила свекровь.
И тут она попала больно и точно. Любая попытка поговорить с Алексеем неизменно возвращалась к одному и тому же: тот вечер, фургон, врачи, которые якобы «сразу поставили на нём крест», инспектор, неверно составивший схему, страховая. И в финале — снова Марина, виноватая во всём.
— Знаешь, чего мне иногда хочется? — призналась она как-то Екатерине. — Чтобы он просто накричал на меня без причины. Ну, например, из-за пульта не на месте. Как обычные мужья ругаются.
— Марин, ты совсем? Тебе этого мало?
— Мне нормального мало. Он со мной говорит не как с женой, а как с причиной своей беды.
— Может, он в чём-то прав, — осторожно заметила Екатерина. — Мама говорит, со стороны это выглядит некрасиво. Свекровь к себе притащила, постороннюю женщину наняла, а сама вроде как отошла.
— Я каждый вечер у него.
— У него сидишь, да. А судно выносит его мать.
— И пусть лучше мать, — жёстко ответила Марина. — Она за ним с детства ухаживала. А мне с ним дальше жить.
Екатерина фыркнула и сообщила, что весь подъезд уже судачит, какая у Алексея жена. Марина сухо ответила, что подъезд пусть лучше обсуждает свои кредиты и коммуналку.
Так минул год. Алексей научился пересаживаться с кровати в коляску за сорок три секунды — Татьяна Павловна специально засекала время на телефоне. В ванной, где Марина установила специальное сиденье и поручни, он уже мылся без помощи. В бассейне при реабилитационном центре сначала просто цеплялся за бортик, потом начал плыть. Но дома всё равно чаще лежал, отвернувшись к стене, и мог неделями не выходить даже на балкон.
Однажды в субботу Марина застала его за странным занятием: Алексей сидел в коляске и удалял номера из телефона.
— Что ты делаешь?
— Навожу порядок. Зачем мне номер Артёма? Или Кирилла? Они всё равно не звонят.
— Кирилл звонил на прошлой неделе, ты сам не ответил.
— Чтобы он меня пожалел? Не нужна мне ваша жалость.
— Я тебя не жалею.
— Да, это я уже понял. Ты вообще ничего не делаешь. Переводишь деньги — и на этом всё.
На очередном плановом приёме Марина попросила врача уделить ей пару минут без Алексея. Пожилой доктор выслушал её, не поднимая глаз от карты, и сказал:
— Ходить он не будет. Но жить вполне может нормально, если сам захочет. Работать, водить машину, строить семью, даже детей иметь. Только вместо него это никто не сделает.
— Совсем никто?
— Ни мать, ни помощница, ни вы, — врач наконец посмотрел на неё поверх очков. — Вы и сами это уже поняли, раз пришли ко мне с этим вопросом.
Вечером Марина дождалась, когда Наталья Сергеевна уйдёт в душ, и села напротив мужа.
— Алексей, нам нужно решить, как жить дальше.
— Ну давай. Разводиться собралась? Давно пора, я всё ждал.
— Нет. Через месяц Наталья Сергеевна уедет домой. И Татьяна Павловна больше у нас работать не будет.
— А со мной кто останется?
— Я. По вечерам, ночью и в выходные. Днём ты будешь один.
— Это как — один? — он даже приподнялся на локтях.
— Ты умеешь пересаживаться. Мыться. Одеваться. Разогреть еду тоже можешь. Татьяна Павловна говорит, ей давно уже нечего с тобой делать, кроме как сопровождать тебя на такси.
— А если я упаду?
— Позвонишь мне. Телефон у тебя всегда рядом.
— А если я не хочу так? — спросил он уже без злости. В голосе звучал испуг.
— Тогда есть второй вариант. Ты переезжаешь к маме в Сумы.
Алексей долго смотрел на неё молча.
— Значит, выгоняешь. Год выдержала и теперь отправляешь калеку на шею старой матери.
— Я не выгоняю. Я спрашиваю, как ты хочешь жить. Со мной — как взрослый человек. Или с мамой — как маленький мальчик. А так, как сейчас, больше не будет: мама спит на диване, чужая женщина возит тебя по врачам, а я раз в день захожу и слушаю, что во всём виновата. У меня сил не осталось. И у твоей мамы тоже.
Следующие три недели Марина потом вспоминала как самые тяжёлые. Даже тот разговор с хирургом в коридоре был легче.
По ночам Алексей плакал — она слышала это из спальни. Днём он всё-таки позвонил Кириллу, тому самому, чей номер почти удалил. Через день Кирилл приехал с тортом «Наполеон» из «АТБ» и с порога накинулся на Марину:
— Ты что творишь? Человек весь переломанный, а ты ему ультиматумы ставишь.
— Кирилл, ты за этот год сколько раз у него был?
— Ну… раза три, — смутился он. — Он сам трубку не брал.
— Тогда и ко мне не лезь. Хочешь помочь — вывези его в субботу в торговый центр. Он больше года нигде не был, кроме больниц и бассейна.
Кирилл помялся, но в субботу всё же повёз. Вернулись оба раздражённые: лифт на парковке не работал, коляску пришлось тащить по лестнице на руках. Зато весь вечер Алексей ругал уже не тот злополучный фургон, а людей, которые проектируют такие парковки.
Екатерина звонила через день и рассказывала, что мама плачет и теперь людям в глаза смотреть не может. Тётя Светлана тоже сама набрала Марину и заявила, что раньше за таких в селе камнями забрасывали. Марина вежливо попрощалась и сразу внесла номер в чёрный список.
А потом однажды вечером Наталья Сергеевна вошла к ней в спальню, тихо прикрыла дверь и присела на край кровати.
— Марина, мне надо тебе кое-что сказать. Только Алексею — ни слова.
— Я слушаю.
— Когда я ехала к вам, я была уверена: ты собираешься его оставить.