— Наталья Сергеевна, я не сиделка и становиться ею не собираюсь, — произнесла Марина в телефон, который лежал на столе между сахарницей и тарелкой Екатерины. — Алексея выписывают в четверг. Прошу вас, приезжайте хотя бы к среде.
— Господи, помилуй, — раздалось из трубки. — Что значит не сиделка? Ты ему жена или посторонний человек?
— Жена. Именно поэтому я звоню вам заранее, а не тогда, когда его уже внесут в квартиру на носилках.
Екатерина, сидевшая напротив, застыла с ложкой над салатом. Свекровь ещё долго говорила о совести, о браке, о долге и о том, что в её молодости женщины мужей с войны на себе вытаскивали. Марина не перебивала. Всё это она и без того успела повторить про себя десятки раз, пока сидела в больничном коридоре.
— Марин, ты вообще понимаешь, что делаешь? — спросила сестра, когда разговор оборвался. — Она теперь половине Сум расскажет.
— Пусть рассказывает кому хочет. Мне надо Алексея домой забирать, а не Сумы.
Хирург вышел к ней тогда только через шесть часов. Снял шапочку, устало провёл ладонью по лицу и сказал сразу, без мягких вступлений:
— Позвоночник собрали. Но спинной мозг повреждён полностью. Ниже пояса чувствительности не будет. Готовьтесь к инвалидной коляске.
Марина молча кивнула и спросила, где можно купить воды. Екатерина потом долго не могла ей этого забыть: муж едва не умер, а она — про воду. Но Марина с самого утра ничего не ела и даже глотка не сделала.
Авария вышла нелепой, как часто и бывает. Марина задержалась у сестры на дне рождения, Алексей поехал её забрать. На перекрёстке в двух кварталах от их дома в машину врезался грузовой фургон. Водитель торопился на последний заказ и решил, что жёлтый сигнал почти ничем не отличается от зелёного. Марина отделалась переломом ключицы и огромным синяком на пол-лица. Алексей провёл в больнице два месяца.
Наталья Сергеевна приехала во вторник с тремя тяжёлыми сумками и сразу, не снимая толком обуви, прошла на кухню.
— Я ему котлеты на пару сделаю, — говорила она, вытаскивая банки и пакеты. — Там ведь одной кашей, наверное, пичкали. И куриный бульон сварю. Он с детства бульон любит.
— Наталья Сергеевна, давайте сначала спокойно поговорим, пока его ещё не привезли.
— А что тут обсуждать? И так всё ясно.
— Мне как раз ничего не ясно, — Марина раскрыла блокнот. — Ипотека — одиннадцать тысяч двести гривен в месяц, платить ещё восемь лет. Алексей работать пока не сможет. Пенсию по инвалидности ему назначат, дай бог, около десяти тысяч гривен вместе со всеми надбавками. Если я брошу работу и сяду дома ухаживать за ним, через полгода нам придётся продавать квартиру.
Свекровь настороженно посмотрела на неё.
— Допустим.
— Днём я найму помощницу. Она будет возить его на процедуры, заниматься уходом, помогать с реабилитацией. А вечером и ночью вы будете рядом с ним, потому что мне утром вставать в семь.
— А ты, значит, что будешь делать? Деньги переводить и высыпаться?
— Я буду зарабатывать эти деньги, оформлять документы, разговаривать с врачами. И оставаться его женой.
— А ухаживать за мужем — это уже не жена?
— Если я начну его мыть, переворачивать, кормить с ложки и жить только расписанием процедур, через год он станет для меня пациентом, — тихо сказала Марина. — А я всё ещё хочу просыпаться с ним в одной постели.
Наталья Сергеевна плотно сжала губы, ушла в комнату и до самого вечера не разговаривала с невесткой. Потом позвонила своей сестре Светлане и так громко пересказала разговор, что слышно было во всей двухкомнатной квартире. Марина из кухни уловила и «бесчувственная», и «посмотрим ещё, надолго ли её хватит», но выходить и спорить не стала.
В больнице Алексей держался бодро. Шутил с медсёстрами, уверял Марину, что сейчас делают такие коляски, на которых хоть в театр выезжай. Но дома от этого показного оптимизма не осталось ничего.
Функциональную кровать Марина взяла напрокат за тысячу восемьсот гривен в месяц. Поставили её в большой комнате. Наталья Сергеевна устроилась рядом на диване, чтобы по ночам переворачивать сына. Марина спала одна в спальне.
— Хорошо ты устроилась, — сказал Алексей на третий день. — Мать со мной ночами возится, а жена в отдельной комнате отсыпается.
— Мне в семь утра вставать.
— А мне теперь вообще больше не вставать. Ты это понимаешь?
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь. Если бы у Екатерины не засиделась лишние полчаса, ничего бы не случилось.
Пульт от телевизора ударился о стену и раскололся на две части. Батарейки покатились под шкаф. Марина молча подняла обломки, отнесла пульт на кухню и принялась мыть посуду. Следом вошла свекровь, остановилась рядом, сжимая в руках полотенце.
— Он не со зла, — сказала она наконец. — Ему больно и обидно.
— Мне тоже больно, Наталья Сергеевна. Только я никого не обвиняю.
— Так ты-то целая.
Марина промолчала. На это ей ответить было нечего.
Помощницу ей порекомендовали в реабилитационном центре. Татьяна Павловна, пятьдесят восемь лет, бывшая медсестра из неврологического отделения, ушла из больницы из-за ночных смен и теперь работала частно. За будние дни с девяти утра до шести вечера она просила двадцать две тысячи гривен в месяц. Марина всё подсчитала и согласилась. Часть расходов покрывала страховая выплата виновника аварии, остальное уходило из её зарплаты. Она работала главным бухгалтером в строительной фирме и получала неплохо, но теперь каждый месяц приходилось сводить бюджет почти в ноль.
В первый же день Татьяна Павловна увидела, как Наталья Сергеевна кормит сына с ложки, и спокойно сказала:
— Руки у него работают. Пусть ест сам.
— Но он же быстро устаёт, — всполошилась свекровь.
— Значит, будем тренировать, чтобы уставал меньше. Через месяц он сам будет пересаживаться с кровати в коляску.