Собирай вещи.
Прямо сейчас.
Тамара Сергеевна пошатывалась на ногах.
Она искала поддержки у мужа, но Алексей Николаевич вдруг выпрямился, глубоко вдохнул впервые за весь вечер и, не отводя взгляд от тарелки, тихо, но чётко произнёс: — Давно пора, Тома.
Ты всех достала.
И Нину оставь.
Пусть хоть на старости лет поживёт спокойно.
Свекровь вышла из квартиры через десять минут, захлопнув дверь так сильно, что посыпалась штукатурка.
Она не взяла ни пирога, ни своего пальто — Алексею Николаевичу пришлось бежать за ней, неся одежду.
Когда дверь захлопнулась, в квартире воцарилась тишина.
Лишь тиканье часов и тихие всхлипывания с кухни нарушали покой.
Ольга вошла на кухню.
Тётя Нина сидела на табуретке, прижимая к груди разбитую чашку с золотой каёмкой. — Ольгочка, — рыдала она, — куда же я теперь?
Она же меня сожжёт… — Никуда вы к ней не пойдёте, тётя Нина, — присела рядом Ольга, обняла хрупкие, дрожащие плечи и ощутила, как по её щекам текут слёзы — слёзы облегчения и снятого напряжения. — Вы теперь дома.
А эти чашки… да Бог с ними.
Завтра купим новые.
Красивые.
Без всяких каёмок.
Игорь стоял в дверном проёме.
Он смотрел на двух женщин — сильную молодую и сломленную старую — и испытывал глубокий стыд.
Но вместе с ним пришло странное ощущение свободы. — Я чайник поставлю, — хрипло произнёс он. — И с вареньем.
Ольга сквозь слёзы улыбнулась.
Документ лежал в папке, но настоящая сила была не в бумаге.
Настоящая сила заключалась в том, чтобы наконец-то назвать вещи своими именами и защитить тех, кто не в состоянии постоять за себя.
Вечером они пили чай.
Тётя Нина, впервые за долгие годы, ела бутерброд с сыром и не бросала взгляд на дверь.
А Ольга размышляла о том, что квартира действительно стала общей.
Но не так, как того хотела свекровь.
Она стала общей для тех, кто умеет любить и сострадать, а не требовать и командовать.
