— Я и без вас как-нибудь проживу!
Он резко наклонился, кое-как всунул ноги в ботинки, даже не потрудившись завязать шнурки. На лету подхватил куртку, рванул к двери и выскочил на лестничную площадку, едва не зацепившись за собственный рюкзак, брошенный у порога.
— Вы у меня еще поплачете! — донеслось уже из подъезда, где он, судя по звукам, пытался на ходу попасть рукой в рукав. — Больше моей ноги в вашей психушке не будет!
Екатерина не ответила. Она просто шагнула к двери и с такой силой захлопнула ее, что в прихожей дрогнуло зеркало. Затем повернула ключ дважды, проверила ручку и, словно ставя последнюю точку, набросила цепочку.
В квартире сразу стало непривычно тихо. Тишина была плотной, звенящей, почти осязаемой. Слышалось только сбивчивое дыхание Дмитрия да приглушенный гул лифта за стеной, который увозил вниз их незваного постояльца.
Дмитрий остался стоять возле стены. Плечи у него опустились, спина сгорбилась, будто из него разом вынули весь стержень. Он поднял на жену взгляд — растерянный, виноватый, жалкий.
— Ты хоть понимаешь, что сейчас сделала? — спросил он хрипло, почти шепотом. — Мама меня теперь живьем съест. Она мне телефон раскалит. Ты… ты разрушила мою семью.
Екатерина прислонилась к входной двери спиной и закрыла глаза на секунду. Напряжение отпускало ее не сразу. Адреналин, который держал последние минуты, начал уходить, оставляя после себя дрожь в ногах и такую усталость, будто она не с человеком спорила, а несколько часов тащила на себе мешки.
Но вместе с этой слабостью пришло другое чувство — чистое, спокойное, почти светлое. Облегчение. Как если бы из квартиры наконец вынесли тяжелый, затхлый хлам, который годами стоял в углу и отравлял воздух. Теперь здесь можно было дышать.
— Твоя семья, Дмитрий, — негромко произнесла она, не отводя взгляда от его лица, — это я. Твоя жена. Женщина, с которой ты живешь, делишь дом, стол, постель и жизнь. А если для тебя семья — это взрослый здоровый мужчина, который меня унижает, ест за мой счет и ведет себя здесь как хозяин, а ты боишься ему даже слово сказать… Тогда мне, пожалуй, все ясно.
Она оттолкнулась от двери и сделала к нему шаг.
— Если ты правда считаешь, что я была неправа, если тебе так жаль брата и так страшно перед матерью, — дверь у тебя за спиной. Собирай вещи и отправляйся в хостел вместе с Артёмом. Я не стану тебя удерживать. И рыдать вслед тоже не буду. Я устала, Дмитрий. Очень устала.
Он вздрогнул, словно она ударила его. До него наконец дошло: это не очередная ссора и не эмоциональная фраза, сказанная на нервах. Екатерина действительно была готова поставить точку прямо сейчас. Без истерики. Без театральных сцен. Просто отпустить его вместе со всеми его страхами, обидами родственников и вечным нежеланием принимать решения.
И эта ее готовность испугала Дмитрия куда сильнее, чем возможный скандал с матерью или злость Артёма. Впервые он, кажется, понял, как удобно ему жилось рядом с этой сильной женщиной. Как много она тянула на себе. И как легко он мог лишиться всего этого из-за собственной слабости.
— Катя… — он шагнул к ней нерешительно. — Катюш, прости. Я идиот. Правда идиот. Я все время думал, что оно само как-то уляжется. Что Артём перебесится, мама успокоится… Прости меня. Не уходи. То есть… не выгоняй меня. Я тебя люблю. Я сам поговорю с мамой. Сам. Обещаю. И с Артёмом тоже разберусь. Он действительно перешел все границы.
Дмитрий потянулся, пытаясь обнять ее, но Екатерина мягко убрала его руки и отступила.
— Не сейчас, — сказала она ровно. — Мне нужно побыть одной. А ты, пожалуйста, наведи порядок на кухне.
После этих слов она развернулась, прошла в спальню и тихо прикрыла за собой дверь.
Этой ночью Екатерина уснула на удивление быстро и крепко. Ни тревожных мыслей, ни привычного внутреннего диалога, ни тяжелых снов. Проснулась она еще до будильника, когда за окном только начинал сереть холодный зимний рассвет.
В квартире царила тишина. Из гостиной не доносился бубнеж телевизора, холодильник никто не хлопал каждые десять минут, с балкона не тянуло сигаретным дымом. Воздух казался чище, пространство — больше, а стены будто перестали давить.
Екатерина вышла на кухню и остановилась у порога. Дмитрий сдержал слово. Посуда была вымыта, стол оттерт, остатки ужина аккуратно разложены по контейнерам и убраны в холодильник. Никаких крошек, жирных пятен и чужих кружек на подоконнике.
Сам Дмитрий спал в гостиной на диване, завернувшись в плед. Видимо, в спальню войти так и не решился.
Екатерина достала турку, налила воды, открыла банку с любимым дорогим кофе, который раньше прятала подальше, чтобы Артём не высыпал половину за раз «для бодрости». Отмерила две ложки, поставила турку на плиту. Через минуту по кухне поплыл густой терпкий аромат, вытесняя из памяти вчерашние крики, оскорбления и хлопок двери.
Она сидела у окна, пила кофе маленькими глотками и смотрела, как просыпается город. Впереди ее ждал непростой разговор с мужем. Дмитрию предстояло не словами, а поступками доказать, что рядом с ней не просто удобный сосед, который пользуется ее терпением, а взрослый мужчина и надежный партнер.
Почти наверняка впереди была и война с Ириной Сергеевной. Та вряд ли простит, что ее младшего сыночка выставили за дверь и отказались терпеть его выходки. Будут звонки, обвинения, слезы, возможно, даже попытки явиться лично и устроить семейный суд.
Но все это будет потом.
А сейчас у Екатерины было главное: ее дом, ее границы, ее правила. И самоуважение, которое она вернула себе одним решительным поступком. Это чувство оказалось настолько ценным, что ради него можно было выдержать любые скандалы.
После работы она не поехала сразу домой. Сначала свернула к хозяйственному магазину и купила новый замок для входной двери. Не из страха, скорее из необходимости окончательно закрыть вчерашнюю страницу. Ключи, которые Дмитрий когда-то по легкомыслию сделал для брата, Артём так и не вернул. И пусть участковый жил этажом ниже, Екатерина предпочитала не проверять, насколько далеко может зайти обиженный человек.
Вечером мастер закончил установку. Проверил механизм, несколько раз повернул ключ, убедился, что дверь закрывается ровно, и передал Екатерине новую связку — блестящую, тяжелую, непривычно надежную.
Один ключ она положила на тумбочку перед Дмитрием.
— Это твой, — сказала она спокойно. — Единственный запасной. Если я узнаю, что он оказался у кого-то из твоих родственников без моего согласия, следующий замок я поставлю уже не от Артёма. А от тебя.
Дмитрий ничего не возразил. Просто кивнул и убрал ключ в карман. Вид у него был притихший, сосредоточенный. За день он действительно позвонил матери. Разговор вышел долгим, тяжелым, на повышенных тонах. Ирина Сергеевна кричала, обвиняла Екатерину, требовала «поставить жену на место» и вернуть Артёма обратно. Дмитрий впервые не оправдывался и не мялся, а сказал, что в их квартире больше никто жить не будет без согласия обоих хозяев.
В ответ мать бросила трубку, а позже внесла номер сына в черный список.
Артём тем временем устроился у какого-то старого приятеля и прислал Дмитрию огромное злое сообщение. Там были проклятия, упреки, требования возместить ему «моральный ущерб» и обещания больше никогда не считать Дмитрия братом.
Дмитрий прочитал все до конца. Потом молча удалил сообщение и заблокировал Артёма. Для сорокапятилетнего мужчины это был, пожалуй, первый настоящий шаг к взрослению.
Екатерина прошла в бывшую гостевую комнату. Распахнула окно настежь, впуская морозный воздух, чтобы выветрить тяжелый запах чужого присутствия. Потом собрала пустые банки, фантики, смятые салфетки, вытряхнула мусорный пакет, протерла полки и подоконник.
Комната постепенно возвращалась к себе. В выходные Екатерина собиралась купить новый стеллаж, поставить рабочий стол обратно к окну и снова сделать здесь кабинет, а не перевалочный пункт для чужой лени.
Жизнь продолжалась. Только теперь — по ее правилам.
И Екатерина совершенно точно знала: больше никогда и никому она не позволит обращаться с собой как с прислугой в собственном доме.