Он сказал это резче, чем хотел, и тут же скривился, растирая поясницу, сорванную очередной неловкой попыткой.
— Соображает он, — проворчала Марина. — Одними мозгами кашу не сваришь.
Артём насупился, ушёл к сетям и ещё долго возился там, тихо ругаясь себе под нос.
Как-то утром Марина отправилась далеко в лес — нужно было проверить фотоловушки, расставленные на рысьей тропе. Вернулась она уже в темноте, промокшая до нитки: на ручье не выдержал наст, и она провалилась в ледяную воду почти по пояс. В бытовке было тепло, печь ровно гудела. На столе стояла кастрюля.
Артём поднялся ей навстречу, смущённо переступил с ноги на ногу.
— Ты… есть будешь? — спросил он неуверенно. — Я приготовил. Гречку. С тушёнкой.
Марина перевела взгляд с кастрюли на его покрасневшие от пара пальцы, потом заметила прожжённую дырку на свитере — видно, приложился к печке. И вдруг внутри у неё дрогнуло что-то мягкое, почти забытое. Не от жара в бытовке, совсем нет.
— Сам справился? — уточнила она.
— Сам.
— И печь растопил без меня?
— Тоже сам. Заслонку только не трогал. Ты же говорила, можно угореть.
Она молча села, взяла ложку и попробовала. Крупа оказалась пересоленной, тушёнка плавала сверху тяжёлыми жирными кусками, но Марина всё равно ела медленно и внимательно. За много лет впервые кто-то поставил на стол еду не для себя, а для неё.
— Сойдёт, — сказала она наконец. — Значит, выживешь.
Артём улыбнулся. Впервые не язвительно, не с зажатой обидой, а просто и открыто. Улыбка у него оказалась неожиданно хорошей — почти мальчишеской, живой, никак не вязавшейся с его деловым лицом.
После этого они стали говорить друг с другом чаще. Сначала по вечерам, когда за окнами густела темнота и дел уже не оставалось. Потом разговоры сами собой растянулись на каждую свободную минуту. Марина рассказывала ему о лесных тропах, о повадках зверей, о следах на снегу, о птичьих голосах. Артём слушал так, будто перед ним разворачивалась сказка: внимательно, с широко раскрытыми глазами. Выяснилось, что живого лося он никогда не встречал. Не знал и того, что рысь не бросается на человека без причины. А когда Марина сказала, что лисы вблизи пахнут фиалками, он даже не сразу поверил.
Она начала брать его с собой в лес. Показывала, объясняла, заставляла смотреть под ноги и по сторонам. Он всё запоминал, но вопросы задавал по-прежнему нелепые. Однажды, увидев следы барсука, вполне серьёзно спросил, можно ли его погладить. Марина смеялась так долго, что у неё выступили слёзы.
— Можно, — сказала она потом. — Только пальцы потом отдельно собирать будешь.
Артём, в свою очередь, рассказывал ей о Киеве, о своей компании, о программах, стартапах, биржах и каких-то сложных схемах, в которых Марина почти ничего не понимала. Но его голос ей нравился. Под него становилось спокойно, будто в углу тихо работало старое радио. Иногда он разговаривал по телефону и злился так, что слышно было за двором. Марина тогда думала: важный, как глухарь на току, — и невольно улыбалась.
В мае она слегла. Снег уже почти исчез, но ночами землю ещё прихватывало морозцем. На одном из маршрутов Марина полезла вытаскивать из ручья бестолкового щенка, увязавшегося за ней, и сама провалилась в ледяную воду. До бытовки добралась на упрямстве, но к вечеру её скрутило: жар подскочил почти до сорока.
Артём метался по тесной комнате, как зверёк в капкане, но паника быстро сменилась делом. Он вспомнил всё, чему она успела его научить. Растопил печь с первой попытки, и на этот раз без дыма. Нагрел воды. В аптечке отыскал сушёный чабрец, заварил крепкий настой. Из погреба принёс малиновое варенье. Потом сел прямо на пол возле её раскладушки и держал её за руку.