— Марина… — шептал он снова и снова. — Марина, ты меня слышишь?
Ответа не было. В горячечном забытьи ей мерещились рыси, бесшумно идущие по белому насту, и мать в старенькой тёплой шали. Порой сквозь мутный сон до неё долетал его голос: он звал её, уговаривал держаться, будто боялся, что она уйдёт куда-то слишком далеко. И тогда Марина снова выныривала в тяжёлый жар, в терпкий запах чабреца, в сладковатую малину. Чья-то ладонь крепко сжимала её пальцы и не отпускала.
Так Артём просидел возле неё почти двое суток. Спал урывками, да и то скорее проваливался на минуту-другую. Снимал с её лба горячие влажные полотенца и клал свежие, поил с ложечки, подбрасывал дрова в печь, не забывал про собак. Когда на третье утро она пришла в себя — обессиленная, с сухими потрескавшимися губами, — он дремал рядом на стуле, скрючившись до смешного, уронив подбородок на грудь. На нём было то самое бежевое пальто, наброшенное прямо поверх свитера: в бытовке, несмотря на печь, всё равно тянуло холодом.
Марина долго смотрела на него и вдруг подумала: «Ну и дурень. В пальто уснул». Мысль была не сердитая — тёплая, жалостливая. И от неё почему-то стало чуть легче дышать.
Потом она всё ждала, когда же наконец у киевского гостя уладятся его дела. И дождалась. В один день Артём особенно долго разговаривал по телефону, ходил по двору кругами, а вернувшись, выглядел потухшим.
— Всё, — сказал он глухо. — Суд закончился. Теперь меня уже никто не достанет. Можно ехать обратно.
— А чего тогда лицо такое? — спокойно спросила Марина.
Он не сразу нашёл, что ответить. Отвёл взгляд, помолчал, будто собирался с духом, и наконец произнёс:
— Поедешь со мной? В Киев. У меня квартира большая, места хватит.
Марина покачала головой.
— У меня лайки. Ястреб. Лиса. Их в город не увезёшь.
— А если бы их не было? — тихо спросил он.
— Тогда и меня бы здесь не было, — сказала она просто. — Я без них не умею. Так же, как ты без своего интернета.
Она подошла ближе и зачем-то поправила ему воротник пальто — привычным, почти семейным движением, словно перед ней был не чужой взрослый мужчина, а кто-то давно родной.
— Езжай, Артём. Береги себя.
Он молча вышел, сел в старый внедорожник, который всё это время держал спрятанным за баней. Собаки подняли лай. Мотор хрипло ожил, машина дёрнулась и покатила по разбитой лесной дороге.
Марина вернулась в бытовку. Села на раскладушку и только тогда заметила на спинке стула его свитер — тот самый, с прожжённой дыркой. Он пах Артёмом: дымом, сырой дорогой, лесом и дорогим одеколоном. Забыл.
Она прижала свитер к лицу и вдруг расплакалась. Впервые после пожара. Плакала тихо, без всхлипов, пока силы не кончились. Так и уснула — с его свитером в руках.
Через три дня утром Марина вышла кормить зверьё и остановилась у порога. У ворот стоял он. В том же пальто. С тем же кейсом в руке.
— Ты что здесь делаешь? — спросила она, не веря глазам.
Артём неловко переступил с ноги на ногу.
— Я подумал… интернет ведь можно провести. Спутниковый. Я уже узнавал.
— И зачем тебе это?
— Не знаю, — честно ответил он. — Только уехать от тебя я не смог. Можно я останусь?
Марина молчала. В загоне резко крикнул ястреб, собаки крутились возле её ног, где-то вдалеке дробно стучал дятел. В воздухе пахло мокрой землёй, талой водой и наступающей весной. Мир вокруг был широкий, живой, настоящий.
Наконец она сказала:
— Баню растопи. А потом поговорим.
Артём кивнул и пошёл к бане. Растопил с первого раза — ровно, правильно, без дыма. Потому что научился. Потому что ради неё, как оказалось, можно было научиться чему угодно.