— Ты сочиняешь для неё любую правдоподобную историю, — безжалостно продолжил Сергей Николаевич. — В противном случае отправишься под суд. Статья уже подобрана. А в колонии твои же заимодавцы быстро до тебя доберутся. Решай. Бумаги о расторжении брака готовы, подпись ставишь немедленно.
Оксана стояла, не чувствуя под собой ног, и до боли впилась пальцами в спинку кожаного кресла. Ей казалось, что сейчас Олег опомнится, вспыхнет, начнёт доказывать, что не отступится, что любит её и никому не позволит их разлучить. Она почти беззвучно просила об этом — как о чуде.
Вместо этого в записи послышалось короткое сухое покашливание. И голос Олега изменился — страх исчез, словно его и не было. Осталась холодная, расчётливая интонация.
— Я вас понял, Сергей Николаевич, — произнёс он ровно, даже буднично. — Меня устраивает ваше предложение. Но есть деталь. Моя задолженность — пять миллионов. Однако мне понадобятся средства, чтобы продержаться, пока не устроюсь заново. Добавьте ещё десять миллионов — и сегодня же меня здесь не будет. В противном случае… мне придётся остаться рядом с вашей дочерью и постепенно вытягивать деньги через неё. Вы же знаете, она мне никогда не отказывала.
Тишина, повисшая после этих слов, казалась оглушительной. Затем отец ответил, и в его голосе звучало откровенное презрение:
— Через час деньги поступят на твой счёт. Подписывай документы. И чтобы больше я тебя рядом с ней не видел.
Оксана смотрела перед собой невидящим взглядом. В памяти, как вспышки молнии, мелькали детали: безупречно выглаженные дорогие костюмы Олега, его притворно измученное лицо, громкие признания в вечной любви.
Всё оказалось фарсом. Он не просто отказался от неё — он назначил цену. Даже не пытался торговаться за чувства, а хладнокровно запросил «надбавку» — десять миллионов сверху. И, собирая чемоданы, уже знал, что на банковском счёте лежит сумма, которую её отец заплатил лишь за то, чтобы этот человек исчез из их жизни.
— О какой любви он тебе говорил, Оксана? — тихо произнёс Сергей Николаевич, подойдя ближе. — Посмотри трезво. Я не разрушал твоё счастье. Я вытащил тебя из ловушки.
Что‑то внутри неё надломилось. Иллюзии, которыми она так дорожила, рассыпались в пыль, и каждая осколочная мысль больно ранила. Она подняла глаза на отца — и впервые увидела его иначе. Не сурового контролёра, не человека, вмешивающегося в её судьбу, а родителя, который сознательно принял на себя роль злодея, лишь бы спасти дочь. Он понимал, что она возненавидит его, но всё равно пошёл на это.
Оксана шагнула к нему и уткнулась лицом в его плечо. Слёзы хлынули сами — но это были уже не слёзы обиды или упрямства. В них смешались горький стыд за собственную слепоту и благодарность, от которой перехватывало дыхание.
Сергей Николаевич крепко обнял её — впервые за долгие годы — и медленно провёл ладонью по её волосам, как делал когда-то в детстве.
— Всё закончилось, девочка моя, — тихо сказал он. — Теперь всё будет иначе. Я рядом.
Она вдруг ясно поняла: настоящая родительская любовь не всегда выглядит мягкой. Иногда она жёсткая, бескомпромиссная, даже пугающая. Это готовность стать для собственного ребёнка плохим, пережить его ненависть и осуждение — лишь бы уберечь от гибели.
И только сейчас Оксана по-настоящему осознала, какой ценой её спасли.
