Ключ никак не находил замочную скважину. Оксана Сергеевна сжимала его онемевшими пальцами и снова и снова промахивалась мимо латунного круга. После двенадцатичасовой смены за кассой в супермаркете руки будто переставали принадлежать ей — наливались жаром, деревенели, превращались в чужие, непослушные.
— Оксан!
Она вздрогнула и обернулась. Лариса с пятого этажа стояла у почтовых ящиков: в одной руке — пакет молока, в другой — три тюльпана в прозрачной плёнке.
— Оксан, а ты чего на свадьбе-то не была?
Ключ выскользнул и звонко ударился о бетонный пол.
— На какой свадьбе? — переспросила Оксана Сергеевна.
— Да на Марининой же! — Лариса удивлённо вскинула брови. — У меня ж Виктория с ней с пятого класса дружит, забыла? Вчера сидит у меня на кухне, листает телефон и говорит: «Мам, смотри, Мария замуж вышла. Какая она красавица в платье!» Я ей — быть не может. А она мне — да вот же, в сети всё есть. У них сейчас всё там.
Оксана медленно наклонилась за ключом. Когда выпрямлялась, в спине прострелило.
— Когда это было? — тихо спросила она.
— Да осенью вроде. Я точно не скажу, по фото поняла. Ты что, правда не знала? Я думала, ты тоже там, под Киевом, с ними отмечала… Оксан, ты что так побледнела?
— Работала я. Не отпустили.
— А-а… ну, понятно. — Лариса неловко взглянула на цветы и молоко. — Сейчас молодые всё по-своему делают. Ладно, пойду я.
Она зашаркала по ступенькам вверх; пакет глухо ударился о перила.
Наконец ключ попал куда нужно. Оксана вошла в квартиру, закрыла дверь и прямо в куртке опустилась на табурет в прихожей.
— Так… — произнесла вслух. — Вот как.
На кухне размеренно капала вода из крана. Он протекал уже четвёртый год — с тех пор как похоронили Владимира. Тогда она обещала себе: завтра вызову мастера. Потом — куплю прокладку. Потом перестала замечать этот звук, как перестают замечать боль.
В социальную сеть она зашла с телефона. Страницу когда-то создала Мария: «Мам, ну как без этого, все же там». Оксана чаще бывала в другой сети — там писали старые знакомые Владимира, раз в год присылали соболезнования, там был сосед Игорь — всё привычно и понятно. А этот аккаунт существовал ради дочери — чтобы ставить отметки «нравится» под её публикациями.
Только Мария уже давно ничего не выкладывала. Оксана пролистала стену. В декабре — картинка с пожеланием счастливого года. Раньше — августовская фотография воды с подписью «залив». И дальше — пустота.
Никаких свадеб.
Она закрыла профиль дочери и через поиск нашла Викторию Барсукову. Страница открытая: чёрный маникюр, кошка, строчки из песен.
Листала долго — до октября, потом до конца сентября. И вот — двадцать восьмое число.
«Поздравляю самую прекрасную невесту! Мария, ты сияешь! Любим вас!»
Ниже — двенадцать снимков.
Оксана Сергеевна открыла первый.
Белый шатёр. Длинный стол под белоснежными скатертями, украшенный гортензиями и ещё какими‑то цветами, названий которых она не знала. За шатром — вода, а за водой парк и золочёные купола вдалеке. Где‑то под Киевом, у залива.
Мария — в простом прямом платье без фаты. Волосы собраны, на ушах крошечные серьги. Она смеётся.
Рядом мужчина — незнакомый, лет тридцати пяти, в очках и сером костюме. Высокий, худощавый, с залысинами. Артём.
Палец скользнул по экрану.
Гости. Подружки в одинаковых голубых нарядах. Пожилая чета — вероятно, родители Артёма. Несколько мужчин с бокалами. Дети.
И женщина — она повторялась в кадре снова и снова: то возле Марии, то рядом с Артёмом, то рядом со свекровью. Лет пятидесяти, светлые волосы до плеч, аккуратная стрижка, бежевое платье, жемчужные серьги. На одном фото она целует Марию в висок, и та, смеясь, прикрывает глаза.
Оксана смотрела на это изображение долго, не моргая.
Чужая женщина целует её дочь.
А она даже не знает, кто это.
Билет Оксана Сергеевна купила в кассе вокзала — интернету не доверяла. Прямой поезд, отправление в десять вечера, прибытие в Киев около полудня. Плацкарт раскупили — перед праздниками всё разобрали, — пришлось взять купе. Четыре тысячи семьсот гривен. Почти две недели её зарплаты.
В вагоне ей досталась верхняя полка. Соседка возмущалась: мол, она заплатила за нижнюю, а мужчина из купе хочет поменяться, нет уж, так не договаривались.
— Давайте я полезу наверх, — спокойно предложила Оксана, не дожидаясь конца спора.
— Вам не тяжело будет?
— Ничего страшного.
Она забралась наверх, легла, даже не переодеваясь. Сняла только куртку и в шерстяных носках забралась под одеяло.
Поезд тронулся.
Она открыла переписку с Марией и начала листать вверх.
«мам как ты»
«купила синюю куртку классная»
«перевела 5000»
«мам напомни фамилию врача по давлению»
«ладно спокойной ночи»
А между этими короткими строками — её собственные ответы:
«всё хорошо доченька»
«не надо было деньги»
«Самохина, второй кабинет»
«целую»
Слово «целую» она писала почти каждый раз. В детстве Мария не любила, когда её целовали — отворачивалась, смущалась. Оксана перестала настаивать. Только в сообщениях оставляла это слово — будто и сказала о любви, и не навязалась.
В купе кто‑то захрапел, кто‑то ходил по коридору, проводница шуршала пакетами с бельём. Поезд гремел рельсами.
Она листала дальше. Ноябрь: «Мам, у меня всё нормально, не переживай». Сентябрь: «Улетаю в командировку, позже наберу». Двадцать пятое сентября: «Мам, я тебя люблю». За три дня до свадьбы.
— Любишь… — прошептала Оксана в потолок.
И ещё одно сообщение — длинное, майское, позапрошлого года. Тогда она не дочитала его до конца. Мария писала: «Мам, я поговорила с одним специалистом. Она сказала, что мне иногда трудно рядом с тобой, потому что ты очень тревожишься, и я это чувствую. Ты не обижайся, пожалуйста. Я тебя люблю».
Оксана тогда ответила: «доча смена у меня, позже напишу».
И не написала.
— Глупая, — выдохнула она.
В Киев поезд прибыл около часа дня. На Центральном вокзале люди толкались с чемоданами, дети плакали, кто‑то ругался с носильщиком, тот молча катил тележку.
До станции метро «Печерская» она добралась на автомате. Адрес проверила по блокноту не меньше двадцати раз. Дом оказался старый, серый, с лепниной под крышей. Подъезд — с домофоном.
Она нажала кнопку квартиры.
— Кто? — раздался спокойный мужской голос.
— Это мама Марии.
Пауза.
— Оксана Сергеевна?
— Да.
— Поднимайтесь, четвёртый этаж.
Лифт был тесный, с потёртыми зеркалами и скрипучими дверцами. На четвёртом этаже он дёрнулся и замер. Перед ней тянулся узкий коридор с приглушённым светом и единственной дверью в конце.
