Потом Наталья показалась в дверях комнаты. Я спросил:
— Кто звонил?
Она ответила:
— Не туда попали.
Я только буркнул «понятно» и щёлкнул кнопкой, переключая канал.
Двадцать шестого числа мамы не стало.
Я поднял взгляд на Наталью. Она не опустила глаз. Сидела всё так же в пальто, сумка лежала у неё на коленях, будто она пришла не домой, а ждала своей очереди под кабинетом врача. Через несколько секунд она тихо спросила:
— Скажи мне честно, Сергей. Ты бы тогда поехал?
Я не нашёлся с ответом сразу. Наталья ждала. Марина тоже молчала. А часы над столом стучали так отчётливо, что каждый щелчок отдавался в голове.
— Не знаю, — наконец произнёс я.
— Вот и я не знала, — сказала Наталья.
Она поднялась, застегнула пальто, хотя за всё время так его и не расстегнула.
— Я в машине подожду.
────────────────────────
Назад мы ехали без единого слова. На той же заправке Наталья даже не открыла дверцу.
Уехала она в среду. Чемодан сложила ночью, пока я лежал в зале. Утром он уже стоял в прихожей — застёгнутый, готовый, как будто его хозяин просто дожидался такси.
К сестре Валерии, в Житомир. На электричке. Я предложил отвезти её сам.
— Не нужно, Сергей, — ответила она.
Без злости. Ровно. Так говорят о дожде или о том, что к вечеру похолодает.
Перед уходом Наталья сообщила, что суп лежит в морозилке, а квитанции за свет — в зелёной папке, на второй полке. Когда дверь за ней закрылась, я достал эту папку и раскрыл. Бумаги были аккуратно разложены по месяцам, каждая стопка подписана её почерком.
Стационарный телефон остался на тумбочке. Наталья перед уходом задержала на нём взгляд — так, будто хотела одним движением смахнуть его на пол. Но не коснулась.
Через неделю я позвонил в «Укртелеком» и попросил отключить линию. Девушка на другом конце спросила, по какой причине.
— Не пользуемся, — сказал я.
────────────────────────
Гараж у меня давно выпрашивал Семёныч из соседнего ряда. Он принёс восемьдесят тысяч гривен наличными как задаток, я написал расписку. Остальное решили оформить позже, через ЦНАП.
Недостающие деньги я собирал буквально по мелочи. Взял всё, что откладывал на резину и ремонт машины, на заводе попросил отпускные вперёд, а кредитку, которую мы держали «на всякий случай», вычистил до нуля.
Когда Семёныч забирал ключи, он снял с гвоздя мой старый ватник и спросил, нужен ли он мне. Я забрал. Хотя носить его было уже некуда.
Полине я отправил всю сумму в понедельник, через банковскую кассу. В поле комментария сначала набрал: «прости». Потом стёр. В банковском переводе это выглядело не как слово, а как назначение платежа.
Оставил строку пустой.
Четыре дня от неё не было ничего. На пятый пришло одно короткое сообщение:
«Пришло».
Я перечитывал его у проходной, потом в раздевалке, потом уже в машине, пока за окнами совсем не стемнело. Что ещё было в этом слове, кроме самого слова, я так и не сумел понять.
────────────────────────
К Антону я поехал в субботу. Дверь в подъезде уже давно докрасили, краска высохла. Он стоял рядом, держал рулетку и что-то вымерял.
Я сказал, что был неправ насчёт его матери.
Он только кивнул:
— Хорошо.
Мы пожали друг другу руки. На его пальце остался серый след краски, въевшийся в кожу.
С Галиной Фёдоровной я не разговаривал и не собирался. Просто перестал по вечерам возвращаться к ней мыслями.
Денис позвонил сам, недели через три. Сказал, что деньги отдаст. Частями. Начиная с января.
Я ответил, что теперь это уже между ним и Натальей.
Он начал что-то про то, что «у вас вечно всё…» — но я не стал дослушивать. Положил трубку. Потом ещё несколько минут стоял в прихожей и смотрел на пустое место на тумбочке, где раньше стоял телефон.
────────────────────────
На кладбище я поехал в воскресенье. В марте я, как положено, заезжал туда минут на десять. Картошки тогда с собой не привёз. Вообще ничего не привёз.
Кто-то поставил рядом с оградой небольшую лавочку. Я сел на неё. Говорить вслух не стал — не умею.
Просидел до тех пор, пока в ближайших домах не начали загораться окна. И всё думал о том, что мама звонила в субботу, а я смотрел хоккей.
Чем закончился тот матч, я не помню.
────────────────────────
Полина позвонила в начале октября. В девять вечера. Почти как тогда.
— Мама может прийти в ЗАГС, — сказала она. — В ресторан — нет. Это не обсуждается.
— Хорошо.
— Передай ей сам. Я не буду.
— Передам.
— Пап…
Она замолчала на несколько секунд.
— Я не из-за денег. Деньги… спасибо. Но дело не в них.
— Я понимаю.
— Нет, — сказала Полина. Не резко, а так, как поправляют ошибку в тетради. — Пока не понимаешь. Но ты хотя бы спросил.
Я набрал Наталью на мобильный. Она ответила сразу. Я пересказал всё дословно, как запомнил: в ЗАГС прийти можно, в ресторан нельзя, это не обсуждается.
Наталья слушала молча. На заднем плане у неё работал телевизор, кто-то смеялся.
— Она прямо так сказала?
— Прямо так.
— Хорошо, — ответила Наталья. — Спасибо, что передал.
Передал.
Мы оба услышали это слово. И она отключилась раньше, чем я успел придумать, что можно сказать дальше.
────────────────────────
Расписывались они в последнюю пятницу октября. С самого утра дул сырой ветер с Днепра, вперемешку с мокрым снегом. Я приехал заранее, в костюме, который надевал на мамины похороны.
Полина вышла из машины в платье и пальто. В руках у неё был шарф, который никак не хотел завязываться. Антон стоял рядом с букетом и смотрел, как она с ним мучается.
— Давай помогу, — предложил я.
Она покачала головой: сама.
Наталья пришла за десять минут до начала. В сером пальто, с сумкой через плечо. Остановилась у колонны слева от входа, там, где меньше продувало, и сложила руки перед собой.
Полина её увидела. Я знаю это точно. Она даже головы не повернула, но плечи у неё сразу стали другими.
В коридоре ЗАГСа лампы горели ровным светом, без таймера. Люди входили, выходили, кто-то торопился, кто-то поправлял цветы и причёски.
Антонов дядя с Закарпатья, которого я раньше видел в списке гостей с вопросительным знаком, громко здоровался со всеми подряд. Тётя Вера из Сум, которую я когда-то вычеркнул, приехала на такси с внучкой. Полина её вычёркивать не стала.
Когда нас позвали на фотографию, фотограф скомандовал:
— Родители, подойдите ближе.
Я встал справа от Полины. Слева оставалось свободное место — слишком широкое для одного человека.
Я не шевельнулся, чтобы случайно его не занять.
Наталья всё ещё стояла у колонны. В руках она держала шарф, который Полина, видимо, где-то выронила. Держала обеими руками — так же, как тогда держалась за дверцу холодильника.
Порыв ветра толкнул входную дверь, и в коридор залетела россыпь мокрого снега. Фотограф сказал:
— Ещё чуть-чуть.
А я так и продолжал держать место слева свободным.