— К восьми выедем, — ответил я.
До Полтавы было километров восемьдесят. Наталья почти всю дорогу молчала и смотрела в боковое стекло. На заправке вышла первой, вернулась с двумя бутылками воды и одну протянула мне.
Пальцы у неё не дрожали. Спокойные, ровные движения. Я вдруг поймал себя на том, что разглядываю не трассу, а её руки, и едва не увёл машину на обочину.
У Марины в квартире стоял тёплый запах свежего пирога, к которому так никто и не притронулся. Муж её, едва мы появились, сказал, что зайдёт «к соседу», и быстро ушёл, будто заранее был предупреждён.
На кухонном столе, застеленном старой клеёнкой, лежали три предмета: стопка конвертов, перехваченная аптечной резинкой, красный блокнот на металлической пружине и деревянная шкатулка с потемневшей инкрустацией.
Над нами размеренно тикали мамины часы. Кукушка застряла в приоткрытой дверце и торчала наружу наполовину.
— Садитесь, — сказала Марина.
Наталья опустилась на стул, даже пальто не расстегнула.
— Это мамин блокнот, — Марина положила ладонь на красную обложку. — Нашла его только в сентябре, когда разбирала вещи перед продажей квартиры. Он был засунут за подкладку зимнего пальто. Читай, Сергей.
Я раскрыл блокнот. Почерк был округлый, аккуратный, школьный. Мама ведь сорок лет отдала школе — так писали только учительницы старой закалки. Слева даты, справа короткие пометки, иногда всего одно-два слова.
«12 мая. Наташенька. Сергей на работе».
«3 июня. Наташенька. Сергей не может подойти».
«29 июня. Наташенька. Просила передать».
Я листал страницы, считал записи, потом, не поверив себе, пересчитал ещё раз. Тридцать одна пометка за десять месяцев.
— Ты говорила — один раз. Ну, может, два, — произнёс я, не отрывая взгляда от листов.
Наталья промолчала.
Потом всё-таки сказала:
— Я не говорила, что ты на работе. Я передавала ей то, что ты сам сказал.
— Я ничего такого не говорил.
— На кухне. После поездки на дачу. Ты стоял вот так, — она чуть подняла руку, показывая, — и сказал: если позвонит, пусть сначала попросит прощения. Иначе разговаривать с ней не станешь. Я так и отвечала. Сначала.
Я уже открыл рот, чтобы возразить, но в памяти вдруг всплыл тот вечер: кухня, тусклый свет, я стою с вилкой в руке и никак не могу положить её на стол.
Да, слова были мои. Может, звучали иначе. Может, сказаны были злее или суше. Но смысл был именно таким.
— А потом? — тихо спросила Марина. — Потом тоже отвечала так, как он велел?
Наталья уставилась в клеёнку.
— Потом ей уже тяжело было говорить. Она задыхалась. Я думала… зачем тебе это слышать? Ты бы сорвался, поехал к ней, а она снова начала бы тянуть из тебя жилы, как раньше, все эти годы до вашей ссоры. Я же видела, в каком состоянии ты от неё возвращался. Я хотела тебя уберечь. Понимаешь? — Она осеклась и опустила глаза. — Марина, я правда тогда не понимала, как правильно. Мне казалось, так будет лучше.
— Лучше было сказать мне, — сказал я. — Мне.
Наталья повторила почти беззвучно:
— Тебе…
Будто слово было незнакомым и она пробовала его на вкус.
Марина сняла резинку со стопки конвертов, выбрала один — уже распечатанный — и положила передо мной.
— Это Полине. Мама написала ей за два месяца до… — Марина не договорила. — Отдала мне и попросила сохранить до свадьбы. Сказала, передашь перед самым торжеством. Прочитай, Сергей.
Мне хватило нескольких строк.
Мама писала, что звонила папе, но Наташенька сказала, будто он занят. Просила Полину не сердиться на него, потому что он весь в своего отца: тот тоже мог молчать по полгода, а потом заявиться с мешком картошки, словно ничего не произошло.
Дальше речь шла о деньгах. О сбережениях на свадьбу. Двести сорок тысяч гривен наличными.
«Они лежат в запертой деревянной шкатулке, на антресоли, за бельём. Марина знает. Она заберёт её для тебя».
Я медленно опустил письмо на стол. Марина придвинула ко мне шкатулку. На крышке тускло блестел маленький врезной замочек.
— Я забрала её из маминой квартиры, когда после похорон собирали вещи. Как мама просила, сама не открывала. Ждала Полининой свадьбы. Полина приехала за письмом. Мы отверткой свернули замок, подняли крышку — а внутри пусто.
Марина перевернула шкатулку. Деревянное дно было тонко, почти ювелирно подрезано по шву и снова посажено на прозрачный клей.
Работа была аккуратная. Если специально не переворачивать и не ковырять — никогда бы не догадался.
— Двести сорок тысяч гривен, Сергей, — сказала Марина. — Мама их с дачи откладывала. Я хотела позвонить тебе в тот же день, но Полина не дала. Сказала: «Я сама с ними разберусь». А я до субботы себе места не находила. Поняла ведь, что ты вообще ничего не знаешь.
Третьего апреля мы поминали маму на девятый день. Народу тогда было много, все сидели в её квартире.
Я стал вспоминать тот вечер — и вспомнил. Наталья тогда сама предложила остаться ночевать. Сказала, что перемоет посуду и приберётся, чтобы Марине лишний раз не ездить.
— Я же спрашивал тебя, — сказал я. — Утром, когда ты вернулась домой. Спросил, нашла ли мамины накопления. Ты ответила: ничего, кроме белья и старой посуды.
— Ответила, — сказала Наталья.
— Двести сорок тысяч гривен.
— Денису были нужны деньги, — произнесла она.
Голос у неё стал ровным, сухим, почти деловым. От этого было страшнее, чем если бы она расплакалась.
— У него суд был. Квартиру могли забрать. Оставалось две недели. Я знала про эти деньги. Знала, где она их держит: в коробке на антресоли. Ночью, когда все уснули, я туда залезла. Шкатулка была закрыта, ключ я не нашла. Крышку ломать не стала — сразу бросилось бы в глаза. В кладовке отыскала старый отцовский резак, сняла дно, вынула деньги, а деревяшку посадила обратно на клей. Сверху-то всё целое. Кто бы стал её переворачивать? Я думала, успею вернуть до свадьбы. Полина ведь тогда никуда не торопилась…
— Вернула? — спросил я.
— Нет.
— Почему ты мне не сказала?
Наталья подняла на меня глаза.
— А ты бы дал?
Я не ответил. Потому что не знал. По-настоящему не знал. И она это увидела.
Я сидел, вертел в руках мамин блокнот, будто это была ненужная бумажка, которую непонятно куда деть.
— Но она же знала мой номер, — сказал я тихо, больше самому себе, чем им. — Мобильный. Могла позвонить прямо мне.
— Могла, — сказала Марина. — А ты сам ей хоть раз позвонил? Не через Наталью. Ей.
Часы над столом продолжали тикать. Кукушка всё так же торчала из своей дверцы, застывшая и нелепая.
— Нет, — сказал я.
После этого все замолчали.
Я снова открыл блокнот, пролистал почти до конца и остановился на записи на предпоследней странице. Читать молча уже не было сил, поэтому я произнёс вслух:
— «4 марта. Наташенька. Сказала, что ошиблись номером».
Я помнил тот день. Суббота. Я сидел в зале с пультом в руке, по телевизору показывали хоккей. В прихожей зазвонил телефон. Наталья сняла трубку и говорила тихо, коротко.