— А какие именно причины?
— Ешь, пока горячие.
Я взял один сырник, потом потянулся за вторым. Разговор не отпускал, и я заходил с разных сторон: не поссорились ли они, не сказала ли Наталья чего лишнего про Антона, не задела ли Полину невзначай.
Наталья отвечала скупо, будто каждый раз слышала не тот вопрос, который я задавал. Про Антона сказала: нормальный парень. Про ссору — что в последний раз они с Полиной по-настоящему ругались, когда та в десятом классе выкрасила волосы в синий цвет.
Тогда я произнёс прямо, как и просила Полина:
— Она велела спросить про мою мать. Про тот последний год.
Наталья поднялась, взяла тарелку и понесла её к мойке. Кран открыла так сильно, что вода ударила по раковине с лишним шумом.
— Твоя мать мне ничего не говорила. Мы с ней не общались, ты же сам помнишь, как всё было.
— Она сюда звонила?
— Один раз. Может, два. В самом начале. Я тебе говорила.
Она мне этого не говорила. Такое я бы точно запомнил. Но Наталья стояла спиной, голос у неё был ровный, и спорить я не стал.
Я решил, что это их старое, женское, семейное. За тридцать лет они, наверное, наговорили друг другу столько, что Наталья просто не хотела снова поднимать со дна весь этот ил.
— И что Полине теперь в голову пришло?
— Полина каждое лето проводила у бабушки. Ей нужно на кого-то переложить вину. — Наталья вытерла руки и почему-то уставилась на полотенце. — На меня удобнее всего.
Сказано было настолько точно, что я сразу в это поверил. Позже я ещё не раз вспоминал: именно так тогда и показалось — просто, ясно, без лишних объяснений.
Потом Наталья оделась и сказала, что сходит в магазин, хотя накануне купила всё необходимое. Вернулась она почти через час и без единого пакета.
Я стоял на балконе. Там до сих пор лежала старая пепельница и пустая банка из-под огурцов. Курить я бросил ещё позапрошлой осенью, а банку почему-то так и не выбросил.
О матери я думал мало и как-то вскользь. Номер у неё был. Захотела бы — позвонила бы.
Мы не разговаривали два года, и я воспринимал это почти как норму. Ну не общаешься с соседом по гаражу после спора из-за забора — и что? Живёшь дальше. Про дачу я тогда даже не подумал, вообще не дошёл до неё в своих рассуждениях.
Зато о Галине Фёдоровне думал долго. Вспомнилась помолвка: она сидела у нас во главе стола, хотя это было моё место, и объясняла Наталье, как именно надо нарезать холодец.
«На свадьбе мать невесты должна заниматься делом, а не сидеть среди гостей», — сказала она тогда. Наталья только улыбнулась, молча взяла блюдо и унесла его на кухню.
Теперь мне казалось, будто картина была видна с самого начала. Эта женщина хотела управлять свадьбой. Наталья мешала. Полина мягкая, податливая — вот её и уговорили.
А историю с бабушкой Полина, наверное, придумала, чтобы самой не чувствовать себя виноватой. Всё складывалось слишком ровно, и от этой ровности мне стало спокойнее.
────────────────────────
В три часа я набрал Антона. Он ответил не сразу, только после третьего гудка. Я сказал, что нам надо поговорить. Антон сообщил, что стоит возле дома и красит дверь в подъезде; если хочу, могу подъехать.
Я приехал. Он был в старой куртке, в руке держал валик, пальцы и ладони были испачканы серой краской. Обходных путей я искать не стал.
— Твоя мать ничего Полине про Наталью не наговорила?
— Моя мать?
— Галина Фёдоровна. Я не слепой. Она Наталью на этой свадьбе видеть не хочет.
Антон аккуратно положил валик на край банки.
— Сергей Олегович, я в такие разговоры не вмешиваюсь. Это между Полиной и её мамой.
— Ты не вмешиваешься. Зато твоя мать вмешивается.
— Мама Наталью Павловну видела всего два раза. Я не понимаю, откуда у вас такие выводы…
— Из жизни. Она умеет людей поворачивать в нужную сторону.
Он замолчал. Потом произнёс тихо — он вообще редко повышал голос:
— Вы сейчас говорите о моей маме. Я прошу, не надо.
Я сказал, что тогда пусть сам разбирается со своей невестой, раз он такой рассудительный. Антон ответил:
— Я разбираюсь. Просто не так, как вы себе это представляете.
После этого он взял валик, повернулся к двери и снова начал водить им по металлу, хотя я всё ещё стоял рядом.
Я постоял ещё немного и пошёл к машине. Свежая краска на двери блестела мокрой полосой как раз на уровне моего роста.
────────────────────────
Полина позвонила в девять вечера. Я сидел в зале перед выключенным телевизором. Наталья в кухне уже несколько минут мыла одну и ту же чашку.
— Ты ездил к Антону.
— Я с ним поговорил.
— Пап, я просила тебя только об одном. Спросить маму. Ты спросил?
— Спросил. Она говорит, бабушка звонила один или два раза, в самом начале.
В трубке наступила тишина. Не такая, как бывает при плохой связи. Я слышал, что Полина дышит.
— Два раза, — сказала она.
— Полина, что…
— Ничего. Пока мне не звони.
— Это из-за бабушки? Я понимаю, ты её любила, это всё сентиментальность, но при чём тут Галина…
— Сентиментальность, — повторила Полина.
И в том, как она произнесла это слово, было что-то такое, что я не успел разобрать.
Связь оборвалась. Я перезвонил — пошли длинные гудки. Набрал ещё раз, и механический женский голос сообщил, что абонент недоступен.
Наталья вышла из кухни, даже не посмотрела в мою сторону, прошла в комнату Полины и прикрыла за собой дверь.
Через минуту скрипнул диван — тот самый, который раскладывали на ночь. Наталья постелила себе сама и ничего не сказала.
Я просидел в зале до одиннадцати. Потом до двенадцати. Наконец поднялся и погасил свет.
Телефон на тумбочке завибрировал уже в начале первого. На экране высветилось: «Марина Полтава». Моя сестра никогда в жизни не звонила позже девяти вечера.
— Серёж. Ты не спишь?
— Нет. Что случилось?
— Ко мне Полина приезжала. На прошлой неделе. Ты не знал?
— Нет.
— Бабушка ещё зимой сказала ей по телефону, что оставит для неё письмо у меня. Вот она и приезжала за ним. Она тебе совсем ничего не говорила?
— Марина, ты о чём?
Сестра долго молчала. Я слышал, как у неё на кухне в Полтаве тикают часы — те самые, мамины, с кукушкой, которая давно уже застряла и больше не выскакивала.
— Ты правда ничего не знал? — спросила Марина.
Не «знал ли ты». Она сказала это так, будто уже всё поняла и теперь только ждала, чтобы я вслух произнёс «нет». Я открыл рот, но тут же закрыл.
Отвечать было нечем. Я даже не понимал, на какой вопрос должен отвечать.
— Что именно я должен был знать? — наконец сказал я.
— Не по телефону, — ответила Марина. — Приезжай. И Наталью привези.
— Зачем Наталью?
— Серёж, привези.
Она отключилась первой.
Я ещё немного посидел на краю кровати, потом поднялся и пошёл в комнату Полины.
Свет там был выключен, но Наталья не спала. Это было ясно по тому, как она лежала лицом к стене — слишком неподвижно, слишком напряжённо.
— Марина звонила, — сказал я. — Просит нас обоих приехать. Завтра.
Наталья некоторое время молчала.
— Во сколько?