— Дмитрий, ей всего час от рождения.
— И что? Всё равно понятно.
— Понятно только то, что она ужасно всем недовольна.
— Значит, точно в тебя.
— Благодарю, отец семейства.
— Зато волосы тёмные.
— У моего папы были почти чёрные. Ты что, забыл?
— Да я не об этом. Просто она классная. Наша.
Раиса Сергеевна явилась уже на другой день. Притащила такой букет, с которым в палату всё равно не пустили бы, и большой пакет розовой одежды, словно новорождённую нужно было немедленно переодеть в маленький кусочек зефира.
— Ну, мать, поздравляю, — сказала она вместо приветствия.
— Спасибо.
— Девочка здоровенькая?
— Да.
— Вес хороший?
— Нормальный.
— Молоко пришло?
— Начинает.
— Ты смотри, не упусти. Эти смеси — одна химия.
Ульяна устало прикрыла глаза.
— Раиса Сергеевна, я только родила. Давайте хотя бы сегодня без наставлений.
— Я ведь не просто так спрашиваю. Всё по делу. Покажешь её?
Ульяна протянула телефон с фотографией. Свекровь раздвинула изображение пальцами, всматривалась долго, слишком долго, а потом произнесла:
— Темненькая какая.
— Да.
— У нас все в семье светловолосые.
— А у меня — нет.
— И глазки тёмные.
— У младенцев цвет глаз часто меняется.
— Меняется, конечно, — протянула Раиса Сергеевна. — Вообще многое потом меняется.
Фраза была сказана так, что Ульяна сразу уловила в ней не только слова. Скрытый смысл тяжело стукнул где-то под рёбрами, будто в пустой комнате упала крышка.
После выписки дом быстро превратился в тот самый младенческий хаос, о котором все рассказывают вполголоса, но никто не способен описать до конца. Подгузники, пелёнки, влажные бодики на батарее, чашки с чаем, забытые до состояния холодной мутной жижи, крошки под ногами, ночи без сна. Ульяна кормила Полину, укачивала, снова прикладывала к груди, снова ходила по комнате кругами. Дмитрий первое время держался бодро, почти героически.
— Сегодня ночью я встану, — обещал он.
— Правда встанешь?
— Конечно. А как иначе?
На третью ночь он сидел на краю кровати с таким лицом, будто его в четыре утра подняли на допрос.
— Она опять плачет.
— Я слышу.
— Может, животик?
— Может.
— И что делать?
— Носить на руках.
— Я же ношу.
— Дмитрий, не как мешок с картошкой. У неё голова есть.
— Я боюсь её повредить.
— Тогда держи бережно, а не так, будто у тебя в руках граната без чеки.
Поначалу Раиса Сергеевна действительно помогала. Приносила суп в банках, гладила пелёнки, перемывала посуду. Ульяна даже пару раз ловила себя на мысли, что, возможно, зря заранее ощетинилась. Но забота очень быстро обросла замечаниями, вопросами и проверками.
— Почему Полина без носочков?
— Потому что в квартире двадцать пять градусов.
— Пятки ледяные.
— У малышей так бывает.
— Это ты в интернете вычитала?
— Это я у педиатра спросила.
— Нынешние педиатры сами вчерашние дети. Полина сегодня хорошо ела?
— Нормально.
— Сколько граммов?
— Я грудь на весы не кладу.
— Нужно делать контрольное взвешивание.
— Раиса Сергеевна, не нужно.
— Ну да, ты же у нас всё знаешь. Только девочка какая-то… худенькая.
— За две недели она набрала четыреста граммов.
— И всё равно на Дмитрия совсем не похожа.
Ульяна подняла на неё глаза.
— А это здесь при чём?
— Да ни при чём. Так, сказала.
Через месяц это её «так, сказала» превратилось в постоянный припев, который звучал при каждом визите.
— Вот Дмитрий в месячном возрасте. Посмотри, какой лоб. У Полины совсем другой.
— Раиса Сергеевна, у людей вообще-то разные лбы.
— У родных детей обычно есть семейные черты.
— У неё мой подбородок.
— Очень удобно: всё, что не похоже на нас, сразу в тебя.
— Что именно вы хотите этим сказать?
— Я? Ничего. Это ты почему-то нервничаешь.
— Я нервничаю, потому что вы ходите вокруг ребёнка с фотоальбомом, будто сверяете товар с образцом.
— А что мне ещё делать? Я бабушка, мне интересно.
— Бабушки спрашивают, как ребёнок спит и не болит ли живот. А не ищут у младенца доказательства по форме носа.
— Ульяна, не кричи. Дом панельный, соседи всё слышат.
— Пусть слышат. Может, кто-нибудь со стороны объяснит вам, насколько это мерзко.
— Мерзко — это когда мужчину за идиота держат.
Ульяна застыла. Полина лежала у неё на руках, сонная, тёплая, тихонько причмокивала во сне. За окном дворник скрёб лопатой по ледяной каше во дворе, и этот скрип вдруг оказался громче любого крика.
— Повторите, — медленно сказала Ульяна.
— Не надо делать вид, будто ты не поняла.
— Нет. Повторите нормально. Прямо, без ваших намёков.
Раиса Сергеевна поджала губы.
— Хорошо. Я не вижу в Полине ничего от Дмитрия. Вообще ничего. И меня это тревожит.
— Вас тревожит не Полина. Вас тревожит, что вы не можете задним числом контролировать мою матку.
— Какой ужасный язык. Дмитрию бы услышать.
— Позовите. Я сама ему всё скажу.
— Не скажешь. Побоишься.
— Я боюсь только одного: что однажды не выдержу и выставлю вас отсюда вместе с вашими альбомами.
— Из моей квартиры?
— Из квартиры, где живёт моя семья.
— Твоя семья, — усмехнулась Раиса Сергеевна. — Хорошо ты устроилась. Сначала регистрация, потом ребёнок, потом алименты и половина имущества?
— Вы больны?
— Я опытная.
— Нет. Опытные люди знают, когда нужно закрыть рот.
Вечером Ульяна рассказала всё Дмитрию. Не сразу. Сначала он пришёл с работы, кинул куртку на стул, вымыл руки и спросил, почему нет ужина. Ульяна посмотрела на него так, что он молча открыл холодильник и сам достал вчерашний рис.
— Мама опять заходила? — спросил он, уже с тарелкой в руках.
— Заходила.
— Вы снова поругались?
— Дмитрий, твоя мать считает, что Полина не твоя дочь.
Он перестал жевать.
— Что?
— Она сказала, что в ребёнке нет ничего от тебя. И что тебя держат за дурака.
— Она прямо так сказала?
— Почти. Достаточно прямо для человека, который всю жизнь оттачивал ядовитые намёки.
— Ульян, может, ты сейчас на эмоциях…
— Не начинай. Только не включай это своё: «мама не со зла».
— Я не включаю. Просто она иногда перегибает.
— Перегибает? Дмитрий, она обвиняет меня в измене через месяц после родов. Я сплю по два часа, а поход в туалет для меня до сих пор как экспедиция на вершину. Это не перегиб. Это подлость.
Он опустил вилку.
— Я с ней поговорю.
— Когда?
— Завтра.
— Нет. Сегодня. При мне. Позвони ей сейчас.
— Ульян, уже поздно.
— Для подозрений в моей верности у неё, похоже, круглосуточный график. Звони.
Дмитрий взял телефон. Раиса Сергеевна ответила не сразу.
— Дима? Что-то случилось?
— Мам, ты говорила Ульяне, что Полина на меня не похожа?
— Я сказала, что у ребёнка пока нет твоих черт. Это просто факт.
— А про то, что меня держат за дурака?
На другом конце наступила короткая пауза.
— Сынок, я не хотела тебя расстраивать.
— То есть говорила?
— Я хотела, чтобы ты наконец открыл глаза.
— На что именно?
— На то, что нельзя быть таким доверчивым! Ты у меня хороший, честный, а женщины бывают разные.
— Мама, Ульяна — моя жена.
— Тем более. Жёны иногда обманывают больнее, чем чужие люди.
— У тебя есть доказательства?
— У меня есть глаза.
— Глаза — это не экспертиза.
— Тогда сделай экспертизу.
Ульяна сидела рядом и чувствовала, будто ей под кожу вставили холодную металлическую пластину. Дмитрий заметно побледнел.
— Какую ещё экспертизу?
— ДНК. И всё сразу станет понятно. Если Ульяна ни в чём не виновата, чего ей бояться?
— Мама, ты вообще понимаешь, что сейчас предлагаешь?
— Я предлагаю защитить тебя. Тебя, квартиру и твоё будущее.
— Моё будущее — это Ульяна и Полина.
— Пока ты этого точно не знаешь.
— Я знаю.
— Ты хочешь так думать. А надо проверить.
— Мама, хватит.
— Нет, не хватит. Я молчала, смотрела, терпела. Но девочка чужая по лицу, это видно любому. Ты себя в месяц видел? Светленький, нос курносый, глаза серые. А эта…
— Не смей говорить «эта» о моей дочери.
— Если она твоя.
Дмитрий резко сбросил звонок. Ульяна молча поднялась и ушла в ванную.