— Зачем ты оставила паспорт прямо на столе? Хотела, чтобы я сама заметила, или ждала, пока начну расспрашивать?
Ульяна стояла возле мойки, сжимая в пальцах мокрую губку, и не сразу сообразила, о чём говорит свекровь. В кухне смешались запахи хлорки, поджаренного лука и новой мебели, из которой ещё не выветрился фабричный дух. Раиса Сергеевна, мать Дмитрия, держала её паспорт двумя пальцами, словно это был не документ, а пакет с испорченной рыбой.
— Я его не оставляла, Раиса Сергеевна. Он лежал на тумбочке. Мы вчера из ЦНАПа вернулись.
— Из ЦНАПа, — протянула свекровь, будто пробовала слово на вкус. — Оперативно. Свадьба неделю назад была, а ты уже зарегистрирована.
— Дмитрий сказал, что так будет правильно. Мы ведь теперь вместе живём.
— Живёте, — Раиса Сергеевна щёлкнула ногтем по обложке паспорта. — Только жильё это не вы покупали. И даже не Дмитрий. Я его купила. На свои деньги. Двадцать лет в поликлинике горбатилась, чтобы мой сын не таскался по съёмным квартирам.
— Я это понимаю. И правда вам благодарна.
— Благодарна, значит, — усмехнулась она. — Сейчас благодарность быстро печатью в паспорте закрепляют. Так, на будущее.
— Вы хотите сказать, что я что-то задумала?
— Пока я ничего не утверждаю. Просто смотрю. Я вообще внимательная женщина. Всю жизнь врачом проработала, людей насквозь вижу.
— Тогда постарайтесь увидеть, что я не желаю вашему сыну зла.
— Посмотрим, Ульяночка. Время всё показывает. И поступки тоже.
В тот вечер Дмитрий только рукой махнул, когда Ульяна пересказала ему разговор. Он сидел на табуретке, доедал макароны с котлетой и параллельно листал что-то в телефоне.
— Мамка не со зла. Она за квартиру волнуется.
— За квартиру? Или за то, что я в этой квартире смею существовать?
— Ну не начинай. Она действительно её купила. Для неё важно знать, что всё было не зря.
— Дмитрий, она мой паспорт крутила в руках так, будто нашла доказательство преступления.
— Ульяна, ну попробуй и её понять. Она меня одна поднимала, всю себя в меня вложила.
— А меня кто-нибудь собирается понимать?
— Я понимаю. Но давай без боевых действий, ладно? Мы только поженились.
— Я не хочу воевать. Я хочу обычную дверь. Понимаешь? Такую, в которую сначала звонят, а уже потом входят.
— Я с ней поговорю.
— Когда?
— Ну… как будет момент.
Момент, конечно, так и не появился. Зато Раиса Сергеевна появлялась исправно — по вторникам, по четвергам и в любой день, когда ей вдруг становилось «по дороге». Дорога у неё была удивительная: из дома в магазин, из магазина в аптеку, а из аптеки почему-то непременно к их подъезду.
— Я курицу принесла. Дмитрий любит домашний бульон. Ты ему бульон варишь?
— Варю, когда он просит.
— Мужчина просить не должен. Жена должна сама замечать.
— Я не ясновидящая. У меня другая профессия.
— Какая там профессия? В офисе бумажки перекладывать?
— Я бухгалтер.
— Ну конечно. Деньги считать умеешь, это видно.
— Раиса Сергеевна, чай будете?
— Чай потом. У вас полотенца в ванной сырые висят. Так и плесень заведётся. И колбаса в холодильнике открытая, без контейнера. У Дмитрия желудок чувствительный.
— Дмитрий вчера сам её открыл и сам же не убрал.
— Ты хозяйка в доме или кто? Мужчина после работы пришёл, устал.
— Я тоже после работы прихожу.
— У тебя работа сидячая. Даже не сравнивай.
Иногда Ульяна отвечала. Иногда заставляла себя промолчать. Молчание обычно было безопаснее: оно хотя бы не превращалось в полноценный скандал. Но внутри всё равно что-то накапливалось. Как вода под линолеумом: сверху будто сухо, а наступишь — и сразу противно хлюпает.
Спустя семь месяцев после свадьбы Ульяна протянула Дмитрию тест. Две полоски проступили так ярко, словно кто-то специально провёл по ним маркером.
— Дмитрий, только не падай.
— Что случилось?
— Посмотри.
— Это… правда?
— Нет, я просто решила утром провести химический эксперимент.
— Ульянка, — он подхватил её на руки, закружил по кухне и тут же испуганно остановился. — Ой, так нельзя, да?
— Не знаю. Но если ты меня уронишь, точно будет нельзя.
— У нас будет ребёнок.
— Похоже на то.
— Маме скажем?
— Давай сначала врачу скажем.
— Мама обидится.
— Твоя мама способна обидеться даже на прогноз погоды, если дождь пошёл без её разрешения.
Дмитрий рассмеялся, и Ульяна впервые за долгое время поймала себя на мысли: возможно, всё действительно наладится.
Раиса Сергеевна узнала через неделю. Она примчалась с пакетом витаминов, распечатанными списками анализов и выражением лица главного эксперта по чужим беременностям.
— Значит так, Ульяна. Кофе исключить. Каблуки убрать. И никаких нервов в твоём офисе.
— У меня спокойный офис. Там нервничает разве что принтер.
— Не надо шутить. Беременность — серьёзная вещь. На учёт нужно становиться к хорошему специалисту. Я договорюсь.
— Я уже записалась в женскую консультацию.
— В нашу районную? Да там очереди, кашляющие бабки и врачи, которые вчера диплом получили.
— Там нормальная врач. Мне её подруга рекомендовала.
— Подруги пусть советуют мастера по маникюру, а не врача. Я найду тебе специалиста в частной клинике.
— Раиса Сергеевна, спасибо, но мы с Дмитрием сами решим.
— Сами, — она перевела взгляд на сына. — Ты слышишь? Уже сами. А потом, если что-то пойдёт не так, ко мне же побежите.
— Мам, не накручивай.
— Я не накручиваю, а предупреждаю. Потому что, кроме меня, здесь, похоже, никто головой пользоваться не собирается.
Беременность оказалась совсем не такой, как в красивых фильмах. Ульяну тошнило от запаха зубной пасты, постоянно тянуло на солёные огурцы и почему-то на мандарины посреди июля. По вечерам она сидела на балконе, слушала, как внизу ссорятся подростки возле самокатов, и думала, что материнство начинается вовсе не с умилительных картинок, а с бесконечного внутреннего шёпота: лишь бы всё было хорошо.
Дмитрий старался. Покупал творог, таскал тяжёлые пакеты, гладил её живот и разговаривал с ним так серьёзно, будто ребёнок уже мог ответить.
— Малой, ты там маму сильно не пинай. Она у нас нервная.
— Сам ты нервный.
— Я не нервный, я ответственный.
— Ответственный человек не забывает передавать показания счётчиков.
— Вот ребёнок родится, и я изменюсь.
— Дай бог, чтобы ребёнок с рождения эти сказки не слушал.
Раиса Сергеевна продолжала приходить с советами, будто носила их в сумке вместе с бахилами.
— Коляску надо брать не эту вашу модную, а нормальную. Чтобы колёса большие были.
— У нас лифт маленький.
— Ничего, сложишь.
— А если после кесарева я тоже сложусь?
— Кто тебе вообще сказал про кесарево? Рожать надо самой. Женщина должна.
— Женщина никому ничего не должна, кроме налоговой.
— Вот язык у тебя, Ульяна. Дмитрий, ты слышишь, как твоя жена разговаривает?
— Слышу. Мне нравится.
— Нравится ему. Потом сам же плакать будешь.
Дочка появилась на свет в конце ноября, когда город уже присыпало серым мокрым снегом. Девочка кричала сердито и требовательно, будто её не родили, а незаконно выселили из тёплой, уютной квартиры. Ульяна лежала совершенно без сил, с потрескавшимися губами и прилипшими ко лбу волосами, но в тот миг, когда малышку положили ей на грудь, внутри вдруг стало удивительно тихо.
— Полина Дмитриевна, — тихо сказала акушерка. — Три двести. Хорошая девочка.
Дмитрий приехал через час, нервно мял в руках пакет с водой и печеньем и смотрел на Ульяну через стекло так, словно был школьником перед витриной с самым желанным подарком.
— Она красивая?