За закрытой дверью она включила воду почти на полную. Хотелось отмыть не только ладони и лицо — хотелось смыть со стен, с пола, с воздуха эту липкую гадость, которая целый месяц пряталась по углам, а теперь наконец была произнесена вслух.
Дмитрий подошёл и осторожно постучал.
— Ульян, открой, пожалуйста.
— Для чего?
— Нам нужно поговорить.
— Ты уже наговорился.
— Я с тобой. Правда.
— Пока это звучит как заученная строчка из памятки для хорошего мужа. Можно без лозунгов? Что конкретно ты сделаешь?
— Завтра съезжу к маме. Скажу ей прямо: без приглашения сюда больше не приходит и тебя не трогает.
— А если она снова заведёт про тест?
— Скажу нет.
— А если начнёт давить квартирой?
— Пусть давит. Я не табуретка, от её нажима не развалюсь.
— Дмитрий, она командовала тобой всю твою жизнь. Сегодня ты впервые бросил ей трубку. Я не уверена, что тебя хватит на настоящую осаду.
— Хватит.
— Мне не нужны уверенные фразы. Мне нужно, чтобы в этом доме мой ребёнок был ребёнком, а не образцом для анализа.
— Я понял.
— Нет, не понял. Ты утром уйдёшь, а я останусь здесь одна. С её ключами. С её звонками. С её сообщениями. С соседками, которым она, скорее всего, уже объяснила, что у неё невестка «сомнительная». Мне мало твоего «я поговорю». Мне нужно поменять замок.
Он не ответил сразу. Молчание затянулось, и только шум воды заполнял паузу. Потом Дмитрий произнёс:
— Поменяем.
— Серьёзно?
— Завтра найду мастера.
— И ключей ей больше не будет?
— Не будет.
Замок заменили в субботу. Мастер, оставляя на коврике следы от грязных ботинок, долго копался у двери. Полина надрывалась плачем, Ульяна ходила с ней по кухне, укачивая на руках, а Дмитрий стоял рядом с пылесосом, будто от него зависел исход важной операции.
Раиса Сергеевна появилась спустя два дня. Сначала нажала на звонок. Потом попыталась открыть своим ключом. Ключ в скважину не вошёл.
— Дмитрий! Открывай немедленно!
Ульяна стояла в прихожей, прижимая к себе Полину.
— Открывать будем?
— Я сам, — коротко сказал Дмитрий.
Раиса Сергеевна не смогла ворваться внутрь только потому, что сын не дал ей этого сделать. Он остановился в дверном проёме и перегородил вход.
— Почему вы сменили замок?
— Потому что это наша дверь.
— Это моя квартира!
— Нет, мам. Документы оформлены на меня. Ты сама так решила.
— Я дарила жильё сыну, а не этой особе!
— Эта особа — моя жена.
— Жена, которая боится ДНК!
Ульяна вышла из кухни и встала рядом.
— Я не боюсь ДНК, Раиса Сергеевна. Я боюсь только того, что у вашей глупости нет дна. Хотя вы всякий раз приходите с лопатой и умудряетесь копнуть ещё глубже.
— Вот! Ты слышишь, как она позволяет себе со мной разговаривать?
— Слышу, — ответил Дмитрий. — И понимаю, почему она так говорит.
— Ты уже против родной матери?
— Я за свою семью.
— Семья — это я! Я тебя родила!
— Спасибо тебе за это. Но родить ребёнка — не значит получить право пожизненно разбирать его жизнь по кирпичам.
— Она тебя настроила!
— Нет, мам. Ты сама всё сделала.
— Прекрасно. Тогда скажу при ней. Дмитрий, сделай тест. Один раз. Можно без лишнего шума. Я всё оплачу. Возьмёшь ватную палочку у девочки, у себя — и вопрос закрыт. Никто ничего не узнает.
— Я узнаю, — сказала Ульяна. — И этого уже будет достаточно.
— А тебе чего скрывать?
— Нечего. Именно поэтому я не собираюсь доказывать свою порядочность человеку, который пришёл в мой дом с грязью в руках.
— В твой дом? Опять твой? Да если бы не я, ты бы сейчас снимала какую-нибудь однушку возле вокзала и считала гривны до зарплаты.
— Может быть. Зато там никто не влезал бы в мою жизнь, как проверяющий по жалобе.
— Неблагодарная!
— Да, неблагодарная. Потому что подарок, которым потом бьют по голове, перестаёт быть подарком. Это уже дубинка.
— Дмитрий, ты слышишь это?
— Слышу. И я с ней согласен.
Раиса Сергеевна посмотрела на сына так, словно он прямо у неё на глазах отказался от фамилии, крови и вообще от прежней жизни.
— Значит, выбираешь её?
— Я выбираю не унижать жену.
— Ещё прибежишь ко мне.
— Не прибегу.
— Когда окажется, что девочка не твоя?
— Мама, выйди.
— Что ты сказал?
— Выйди из квартиры.
— Ты меня выгоняешь?
— Да.
— Родную мать?
— Женщину, которая называет мою дочь чужой.
— Пожалеешь.
— Возможно. Но сейчас я жалею только о том, что не сделал этого раньше.
Она ушла без крика. Лишь когда двери лифта уже сомкнулись, из-за них донеслось глухое:
— Дурак.
После её ухода в квартире воцарилась тишина. Не покой — именно тишина. Такая бывает, когда внезапно выключают старый гудящий холодильник, и только тогда понимаешь, что много лет жил внутри его шума.
Раиса Сергеевна начала писать Дмитрию. Сообщения приходили длинные, почти без знаков препинания, зато с крупными буквами там, где она хотела ударить сильнее.
«ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ КАК ОНА ТЕБЯ ОБМАНУЛА».
«Я ОБРАЩУСЬ К ЮРИСТУ».
«КВАРТИРА КУПЛЕНА НА МОИ ДЕНЬГИ».
«СДЕЛАЙ ДНК И Я ОТСТАНУ».
Дмитрий отвечал коротко и сухо:
«Не пиши об Ульяне и Полине в таком тоне».
«Без извинений общения не будет».
«К юристу можешь сходить».
Ульяна не верила, что он выдержит. Честно не верила. Она ждала, когда в нём появится первая трещина: «Ну это же мама», «Давай ради спокойствия», «Тест ведь ничего не изменит». Но Дмитрий держался. Он укачивал Полину, ночью ходил за смесью, когда у Ульяны поднялась температура, мыл бутылочки, разбирался с управляющей компанией из-за едва тёплых батарей. И впервые квартира стала постепенно превращаться в их дом, а не в удалённый кабинет Раисы Сергеевны.
Через три недели позвонила тётка Дмитрия, Галина.
— Димка, ты мать окончательно добить решил?
— Тётя Галя, здравствуйте.
— Не надо мне тут «здравствуйте». Она с давлением лежит.
— В больнице?
— Дома. Но давление у неё есть.
— У всех живых людей оно есть.
— Не умничай. Мать плачет. Говорит, ты её из квартиры выгнал.
— Так и было.
— Ты совсем обнаглел?
— Она обвиняла Ульяну в измене и называла Полину чужой.
— Ох, опять она за своё…
— Что значит «опять»?
На том конце провода повисла осторожная пауза.
— Ничего. Сказала и сказала.
— Тётя Галя, объясните. Что значит «опять»?
— Дмитрий, я не затем звонила.
— Теперь затем. Говорите.
— Только матери не вздумай передавать, что это от меня. У неё тогда совсем крышу сорвёт.
— Говорите уже.
— Когда ты родился, она с твоим отцом тоже воевала. Он кричал, что ты не его. Ты был рыжеватый, худенький, а у них в роду все тёмненькие. Раиса тогда чуть с ума не сошла. Он требовал проверку, уходил к своей матери, потом вернулся. Теста никакого не делали, но крови он ей выпил немало.
— Почему я об этом не знал?
— А кто бы тебе рассказал? У нас в семье всё неприятное заворачивают в старую газету и прячут на антресоль. Главное, чтобы снаружи был порядок.
— И теперь мама делает с Ульяной то же самое?
— Похоже на то. Только себя она помнит жертвой, а как другим больно — забыла.
Вечером Дмитрий пересказал разговор Ульяне. Она держала Полину вертикально после кормления, слушала молча и медленно качала головой.
— То есть когда-то её саму так же втоптали в грязь?
— Тётя Галя говорит, что да.
— И она решила передать это дальше, как семейную реликвию?
— Наверное, ей казалось, что она меня защищает.
— Удобное слово — «защищает». Им можно накрыть любую мерзость, как клеёнкой стол после поминок.
— Я её не оправдываю.
— Знаю.
— Просто теперь понятно, откуда всё это взялось.
— Понятно — не значит простительно.
— Не значит.
— Дмитрий, я не хочу её видеть. Пока точно не хочу. Даже если у неё когда-то осталась травма, взрослая женщина всё равно отвечает за то, что говорит.