Именно она единолично решала, кому достанется помощь, кто окажется виноватым и кому перепадет редкая, почти унизительная похвала.
— Что значит — зачем, Андрей? — Наталья опустилась на стул напротив и посмотрела на мужа так прямо, что ему пришлось отвести глаза. — Это была наша коляска. Ее купили мои родители. Максим уже вырос из нее, мы пересадили его в легкую прогулочную трость, которую взяли по акции за тысячу двести гривен. А большая стояла в коридоре, перегораживала проход и собирала пыль. Я ее продала. Деньги отложила на массаж Максиму и на зимний комбинезон. Объясни мне, где тут преступление?
— Преступление в том, что Виктория на нее рассчитывала! — Андрей сорвался на громкий голос, но тут же испуганно глянул в сторону детской, где спал сын, и заговорил почти шепотом. — Ты ведь прекрасно знаешь, как они живут. Антон на СТО получает копейки, ипотека за однушку на окраине душит их по горло. У них нет лишних шестнадцати тысяч гривен на приличную коляску. А мы… ну, мы бы как-нибудь выкрутились. Мы же семья.
— Семья? — Наталья коротко, безрадостно усмехнулась. — Андрей, давай вспомним прошлый год. Когда у меня после родов начались осложнения и срочно понадобились платные уколы, что сказала твоя мама? «Молодой организм крепкий, само пройдет, нечего кормить шарлатанов». А когда твоей Виктории вдруг срочно понадобилось на море — «дышать йодом для раскрытия чакр», кто вынул двадцать тысяч гривен из наших денег, отложенных на ремонт кухни? Ты. Потому что «сестричке плохо, она же девочка, у нее нервный срыв».
— Не надо сейчас вытаскивать старые обиды!
— Это не старые обиды, это правила вашей семьи, — отрезала Наталья. — У вас все, что зарабатываем мы, почему-то считается общим достоянием. А все, что принадлежит им, становится священным и неприкосновенным. Когда Антон продал свою старую «девятку», он предложил тебе хотя бы пару тысяч на страховку? Нет. Он купил себе новый сабвуфер в гараж. Так почему мы постоянно должны быть для всех бесплатным банком и складом гуманитарной помощи?
Андрей провел ладонью по лицу, задержав пальцы на переносице. Под глазами у него залегли усталые синеватые тени.
— Мама требует, чтобы мы вернули деньги, — произнес он наконец. — Или отдали Виктории восемнадцать тысяч гривен, которые ты получила за коляску, или сами купили ей такую же.
Наталья неподвижно застыла. На мгновение ей даже показалось, что она неправильно расслышала.
— Что именно она требует?
— Она сказала, что раз ты украла вещь у племянника, значит, обязана возместить ущерб. Иначе… — Андрей сглотнул. — Иначе она не пустит нас к себе на порог, не приедет на день рождения внука и проклянет наш брак.
— А ты что ей ответил? — голос Натальи стал ровным и холодным, как стекло.
Андрей замялся. Он уставился в пол, будто рисунок на линолеуме внезапно стал невероятно важным. Эта короткая пауза ударила Наталью больнее, чем любые крики Валентины Сергеевны.
— Я сказал… что мы подумаем. Что сначала поговорю с тобой. Наташ, ну, может, дадим им хотя бы двенадцать тысяч? Ради тишины. Чтобы они наконец отцепились. Мои нервы уже не выдерживают, честное слово. Я не могу нормально работать, когда телефон каждые пять минут взрывается звонками.
— Нет, — сказала Наталья.
— Наташ…
— Ни гривны, Андрей. Запомни: если ты переведешь своей сестре хоть одну гривну из наших семейных денег за вещь, которую купили мои родители, я завтра же подам на алименты и оформлю раздельный бюджет. Я больше не позволю вашей родне вытирать об меня ноги. Выбирай. Либо ты взрослый мужчина, у которого есть жена и сын — я и Максим. Либо ты навсегда остаешься мальчиком на побегушках у мамы и сестры. Третьего варианта не будет.
Андрей ничего не ответил. Он поднялся из-за стола, даже не взглянул на давно остывший ужин и ушел в спальню. Через несколько секунд в коридоре глухо стукнула закрытая дверь.
Следующие трое суток растянулись в изматывающую осаду.
Валентина Сергеевна сменила прямые угрозы на мелкую, но ядовитую партизанскую войну. В общий семейный чат, где сидели тетушки из Черкасс, двоюродные братья из Сум и пожилая троюродная бабушка из Житомира, полетели сообщения одно драматичнее другого. Свекровь выкладывала картинки с цитатами святых отцов о грехе жадности, фотографии несчастных сирот с огромными глазами и длинные рассуждения о том, как «чужая женщина входит в род и ломает вековые узы братской любви».
Виктория тоже не отставала. В соцсетях она публиковала черно-белые снимки своего живота и подписывала их так, будто снималась в трагическом фильме: «Ничего, малыш. Пусть весь мир будет против нас. Пусть самые родные отворачиваются из-за бумажек с цифрами. Мама тебя защитит. Будем гулять хоть в коробке из-под обуви, зато сохраним достоинство».
Тетушка из Черкасс позвонила Наталье лично и почти сорок минут мрачным, похоронным голосом объясняла, что «на детских вещах наживаться нельзя, такое проклятием ложится на первенца».
Наталья действовала спокойно и последовательно: заблокировала свекровь, золовку и черкасскую тетушку в мессенджерах, соцсетях и телефоне — везде, где только нашла их контакты. Но легче от этого не стало. Воздух в квартире с каждым днем становился тяжелее.
Андрей ходил мрачный, словно грозовая туча. Ночевал на диване в гостиной, на вопросы отвечал коротко, чаще всего одним словом, и вздрагивал при каждом новом уведомлении на телефоне. Его разрывало между привычным сыновним долгом, который с детства вбили ему почти в кости, и очевидным пониманием: вся эта история давно перешла границы здравого смысла.
Развязка настигла их в субботу.
Домофон зазвенел ровно в десять утра — резко, настойчиво, три раза подряд, будто за дверью стояли не гости, а комиссия с обыском.
Наталья подошла к трубке.
— Кто там?
— Открывай, Наталья, — тут же раздался резкий голос Валентины Сергеевны. — Мы пришли поговорить по-человечески, раз ты по телефону трусливо сбрасываешь.
На заднем плане послышалось тяжелое, нарочито страдальческое сопение беременной Виктории.
Наталья еще не успела нажать кнопку отбоя, как из ванной вылетел Андрей с полотенцем на плече. Не глядя на жену, он торопливо протянул руку и нажал на открытие замка.
— Мама приехала, — пробормотал он. — Нельзя же держать людей в подъезде.
— Ты с ума сошел? — прошептала Наталья, чувствуя, как внутри поднимается злость. — Зачем ты их впустил?