— Ты должна передать детскую коляску золовке, ваш Максим уже сам ходит! — голос Валентины Сергеевны в телефоне взлетел до той самой пронзительной ноты, от которой у Натальи сразу начало ломить зубы.
— Валентина Сергеевна, доброе утро. Для начала — здравствуйте. А потом уже уточню: Максим сделал первые шаги всего три недели назад, и мы пока…
— Не надо, Наталья! — резко перебила свекровь. — Опять начинаешь свою юридическую словесную эквилибристику разводить! Что значит «пока»? На ногах держится? Держится. Пусть криво, пусть качается, но идет? Идет. А у Виктории уже седьмой месяц! Ты хоть иногда о других людях думаешь или только о себе? У Виктории выплаты по декрету смешные, муж в автосервисе пропадает сутки через трое, а у вас коляска дорогущая, итальянская, за тридцать шесть тысяч гривен купленная. Стоит в коридоре без дела, пылью покрывается и место занимает. Практически готовый транспорт для будущего племянника!
Наталья застыла посреди своей тесной кухни. Лопатка, которой она мешала овсянку, медленно опустилась к краю кастрюли. На плите лениво побулькивала каша, а из детской доносилось сосредоточенное сопение полуторагодовалого Максима: он с упорством маленького инженера пытался выковырять пластиковые кнопки из развивающего коврика.
— Валентина Сергеевна, — негромко сказала Наталья, ощущая, как внутри разливается вязкий, неприятный холод. — Коляски больше нет.
— Как это — нет? — свекровь на секунду сбилась. Где-то на заднем плане перестали позвякивать банки. — Ее что, из подъезда стащили? Я же Андрею говорила: нельзя оставлять вещи на лестничной площадке! Сейчас в домах кто только не шастает — курьеры, подозрительные личности, наркоманы всякие. Вы заявление в полицию подали?
— Ее никто не украл. Я ее продала.
Молчание в трубке стало настолько плотным, что сквозь него слышался лишь далекий вой сирены за окном. Это была не обычная пауза, а затишье перед взрывом, словно вулкан, десятилетиями копивший раскаленную лаву, наконец дал первую трещину.
— Что ты сделала?.. — переспросила Валентина Сергеевна почти шепотом, но в этом шепоте звенели осколки разбитой посуды.
— Продала через OLX. В прошлый вторник. Девушке из Ирпеня. За восемнадцать тысяч гривен. Деньги уже лежат на накопительном счете Максима, — четко произнесла Наталья, стараясь, чтобы ее голос звучал сухо, спокойно и безупречно с точки зрения фактов.
— Ты… продала… семейную вещь?
— Семейную? — Наталья едва удержалась от нервного смешка. — Валентина Сергеевна, этой «семейной вещи» даже полутора лет нет. Ее купили мои родители к рождению Максима. Моя мама отдала за нее две пенсии и квартальную премию. С вашей стороны в день выписки были только влажные салфетки с ромашковым запахом.
— Ах ты неблагодарная дрянь! — телефон будто взорвался, и Наталья машинально отодвинула его от уха почти на вытянутую руку. — Ты продала вещь, которая должна была перейти Виктории! Ты ведь знала, что сестра твоего мужа беременна! Знала, что у нее с деньгами плохо! Ты специально это устроила, назло, из мелкой подлости и своей жадности! Подожди, я сейчас Андрею наберу. Пусть узнает, с какой змеей живет под одной крышей! В нашей семье твоей ноги больше не будет, поняла?
Короткие гудки резко ударили по слуху.
Наталья положила телефон на клеенчатую скатерть, выключила конфорку и медленно вдохнула поглубже. Пальцы мелко подрагивали, но где-то внутри, под ребрами, горел ровный и упрямый огонек. Она знала, что этот день все равно наступит. Вернее, поняла это еще три месяца назад, когда Виктория развалилась у нее на диване, лениво погладила едва заметно округлившийся живот и между делом бросила:
— Вашу Peg-Perego к ноябрю нормально отмойте, химчистку сделайте. А то ваш малой туда печенье втирал постоянно. Я своего ребенка в грязную коляску класть не собираюсь.
Тогда Наталья ничего не ответила. Просто открыла сайт объявлений, сделала двенадцать подробных фотографий идеально вымытой коляски, аккуратно описала мягкий ход колес, непромокаемую люльку, состояние без дефектов и нажала кнопку «Опубликовать».
Андрей вернулся домой к семи вечера с таким лицом, будто весь рабочий день его пытали тупыми ножницами, а по дороге еще и окатили грязной водой из лужи. Он снял кроссовки, швырнул ключи на тумбочку и, даже толком не успев переодеться, прошел на кухню. Наталья как раз раскладывала по тарелкам тушеное мясо с рисом.
— Мама звонила, — сказал он вместо приветствия. Голос у него был глухой, севший.
— Догадываюсь, — спокойно ответила Наталья. — Судя по времени, раз двадцать.
— Двадцать четыре, если точно. И Виктория еще три раза. Она рыдает, у нее, как сказала мама, тонус поднялся, вызывали скорую. Мама кричит, что ты опозорила нашу фамилию перед всей родней в Полтаве, потому что она уже успела кому-то пообещать эту коляску, если Виктории вдруг не подойдет. То ли какой-то тетке, то ли еще кому-то… я, честно, уже запутался. Наташ, ну зачем?
Он опустился на табурет и уронил тяжелые руки между коленями. Андрей был хорошим человеком: добрым, надежным, трудолюбивым инженером-проектировщиком, который мог сутками корпеть над мостовыми конструкциями. Но перед напором материнских манипуляций он становился беспомощным, как ребенок. Их семья годами жила по законам круговой поруки, и в центре этой системы неизменно стояла Валентина Сергеевна.