— Пусть войдут, — резко бросил Андрей, будто сам уже сорвался с последней нитки. — Надо один раз поставить точку. Я больше не выдержу этой вечной мясорубки!
Не прошло и пары минут, как в маленькую прихожую буквально вкатилась вся «ударная группа». Первой шагнула Валентина Сергеевна — грузная, раскрасневшаяся, в распахнутом пальто темно-сливового оттенка, с лицом человека, который пришел не разговаривать, а вершить правосудие. За ней мелкими шажками продвигалась Виктория в растянутом сером свитере. Она демонстративно держалась обеими руками за поясницу, морщилась при каждом движении и вздыхала так, словно преодолевала не коридор, а поле боя. Позади плелся Антон — худой, сутуловатый муж Виктории, в спортивном костюме с полосками по бокам и с глазами, которые ни на секунду не могли задержаться на одном месте.
От поднявшегося шума Максим в детской испуганно расплакался. Наталья сразу дернулась к нему, но Валентина Сергеевна перегородила проход, встав поперек коридора, как тяжелая каменная глыба.
— Постой здесь, — отрезала она. — С ребенком за две минуты ничего страшного не случится. А мы отсюда не уйдем, пока не добьемся справедливости.
— Если вы сейчас же не начнете говорить нормальным тоном, то покинете мою квартиру немедленно, — произнесла Наталья очень ровно. Ни крика, ни истерики в ее голосе не было, но в этой тишине чувствовалась такая сталь, что Антон за спиной тещи машинально втянул шею. — Валентина Сергеевна, вы пришли в гости. Снимайте обувь или стойте на коврике у двери.
— В гости? — свекровь даже захлебнулась от возмущения. — В квартире моего сына я, значит, гостья? Андрей, ты слышишь, что она несет? Она уже командует! Ты посмотри на Викторию! Девочка всю ночь глаз не сомкнула, давление под сто сорок, а эта бессердечная стоит тут, будто ей смешно!
— Мне не смешно, — спокойно ответила Наталья. — Я жду, когда вы наконец скажете, зачем явились.
Виктория с мученическим стоном опустилась на обувную тумбу. Та под ней жалобно скрипнула. Из кармана она достала сложенный в несколько раз листок и протянула его Андрею, будто вручала медицинское заключение о смертельной болезни.
— Вот, — слабым, почти загробным голосом сказала она. — Мы с Антоном все посчитали. Раз уж вы продали нашу коляску…
— Вашу? — Наталья подняла бровь.
— Именно нашу! — взвилась Виктория, сразу забыв про немощь. — Мама еще в мае сказала, что отдаст ее нам. Так что не надо тут прикидываться. Мы нашли похожую модель в интернет-магазине. Не итальянскую, конечно, а польскую, раз уж вам стало жалко нормальную вещь для родного племянника. Плюс матрасик, плюс дождевик, плюс зимний конверт на овчине. Итого — двадцать тысяч восемьсот гривен. Вы же получили за коляску восемнадцать тысяч, так что вам остается добавить всего две тысячи восемьсот. Можете отдать наличными прямо сейчас, и вопрос будет закрыт. Мы даже, так и быть, останемся попить чаю.
Антон поспешно закивал, стараясь выглядеть рассудительным посредником:
— Да, Андрюха, нормальное решение. Чего из-за железок скандалить? Отдайте деньги, мы сами оформим заказ с доставкой, и все, мир, дружба, никаких обид.
Андрей стоял с листком в руках и смотрел на цифры так, будто они были написаны на чужом языке. Кровь медленно приливала к его лицу. Он перевел взгляд на сестру, затем на мать, потом на Антона и, наконец, на закрытую дверь детской, из-за которой все еще доносился плач Максима.
— Вы… это сейчас всерьез? — с трудом выговорил он.
— А что тебя удивляет? — Валентина Сергеевна уперла руки в бока. — Твоя жена поступила подло. По-крысиному. Ты мужчина, глава семьи, вот и исправляй ее мерзость. Отдай деньги, Андрей. Я прекрасно знаю, что у тебя на кредитке есть лимит. Спустишься к банкомату за углом, снимешь, отдашь сестре, и забудем этот позор, как страшный сон.
Наталья не вмешивалась. Она молчала и смотрела только на мужа. В этом молчании было больше, чем в любых словах. Наступил тот самый миг, когда решается не спор о коляске, а вся дальнейшая жизнь. Сейчас Андрей либо снова прогнется ради мнимого покоя, заплатит за чужую наглость и тем самым откроет дверь новым унижениям, либо наконец оборвет невидимую веревку, за которую его дергали годами.
Андрей медленно сжал листок. Бумага захрустела в его пальцах, превратилась в плотный комок.
— Мама, — произнес он.
Голос у него стал неожиданно тихим. Не дрожащим, не растерянным — глухим, тяжелым, почти пугающим.
— Пошла вон.
В прихожей сразу стало так тихо, будто кто-то выключил весь дом. Даже Максим за дверью на секунду затих.
— Что?.. — Валентина Сергеевна растерянно заморгала накрашенными ресницами. — Что ты сейчас сказал?
— Я сказал: убирайтесь отсюда. Все трое. Немедленно.
— Андрей, ты совсем рехнулся?! — заверещала Виктория, вскакивая с тумбы с такой прытью, что ее недавние страдания мгновенно перестали выглядеть убедительно. — Ты родную мать выгоняешь? Из-за этой… из-за посторонней бабы?!
— Эта «посторонняя баба» — моя жена и мать моего сына, — Андрей сделал шаг вперед, и Виктория с Антоном невольно отступили. Ростом и плечами он пошел в покойного деда-кузнеца, и сейчас, когда его терпение окончательно треснуло, в нем поднялась какая-то темная, древняя сила. — Коляску покупали родители Натальи. За свои деньги. Максим из нее вырос. Наталья распорядилась вещью так, как сочла нужным. Вы не дали на нее ни одной гривны. Ни одной. Вы даже пальцем не пошевелили, чтобы заработать собственному ребенку на приданое. Ты, Антон, сидишь на шее у тещи и по вечерам только пиво в себя заливаешь. А ты, Виктория, с шестнадцати лет привыкла, что вокруг тебя все обязаны бегать с подносом и кланяться!
— Андрей, очнись! — завыла Валентина Сергеевна, хватаясь за грудь. — Она тебя околдовала! Господи, за что мне такое на старости лет? Родной сын на мать бросается!
— Никто на тебя не бросается, мама, — Андрей резко распахнул входную дверь. Она ударилась об ограничитель с таким грохотом, что Антон вздрогнул. — Но если через тридцать секунд вы не выйдете из этой квартиры, я вызываю полицию и пишу заявление о вымогательстве и незаконном проникновении в жилье. Антон, бери свою жену и выводи. Время пошло.
Антон смерил взглядом широкие плечи шурина, заметил в его глазах тот самый опасный блеск и мгновенно утратил всю свою самоуверенность.