Хмурый осенний вечер 1946 года медленно опускался на Городок, окрашивая небо в мрачные оттенки уходящего дня.
Тамара стояла на краю пустыря, устремив взгляд на багровую полосу заката.
Воздух, пропитанный запахами прелой листвы и дымом из печных труб, становился все зябче, а назойливый рой комаров кружился вокруг ее уставшего лица.
Но, несмотря на холод и навязчивых насекомых, ей не хотелось уходить с этого места.
Ноги, словно налитые свинцом, не желали нести ее обратно в дом, где ее ждала бесконечная борьба.
Как же измотала ее эта жизнь, это постоянное чувство долга, которое тяготело тяжелым грузом на душе.
Особенно удручала мысль о свекрови, Галине Ивановне, чье присутствие в доме напоминало бесконечный суд.
Эта женщина, казалось, высасывала из нее все жизненные силы, истощая ее упреками и придирками.
Но Тамара дала слово Василию, своему мужу, перед его отправкой на фронт.
Она поклялась заботиться о его матери и не оставить ее одну.
И это обещание было для нее святым.
К тому же сварливая старуха больше никого не имела.
Дочь, Ольга, три года назад сбежала в Киев, устроилась там в какой-то театр и, по слухам, танцевала, позоря семейное имя.
Одна лишь мысль об этом вызывала у Тамары горькую усмешку.
А что же сама она?
Разве ее поступки были лучше?
Она, замужняя женщина, мать двоих детей, вынуждена была идти на поклон к председателю колхоза, чтобы получить хоть каплю жалости в обмен на кусок хлеба.
Иного выхода не было.
Чтобы выжить, чтобы ее малыши не умерли с голоду, приходилось подавлять собственную гордость и заглушать голос совести.
С тяжелым, глубоким вздохом, в котором утонули все ее мысли и муки, она все же заставила себя сделать первый шаг, затем второй и, медленно и нехотя, направилась к ненавистному дому.
— И где это ты пропадаешь, окаянная? — встретила ее на пороге Галина Ивановна, нахмурив брови и образовав глубокие морщины на переносице. — Оля и Илья уже есть хотят, у самих во рту маковой росинки не было, а ты по свету шляешься! — Так в чем же дело, мама? Щи в печке стоят, могли бы и разлить по тарелкам… — Вместо того чтобы спорить, приходила бы вовремя и кормила семью, как положено хозяйке!
У меня ноги отказывают, дышать тяжело, каждый шаг дается с мукой, а тебе и дела нет. «От собственной злобы ты задыхаешься», — пронеслось в голове у Тамары.
Молча, стараясь не смотреть на свекровь, она взяла с полки тарелки, расставила их на столе, а затем, ловко используя ухват, достала из теплой печи чугунок с дымящимися щами и поставила его на деревянную подставку.
Выйдя во двор, она позвала детей, и они, услышав мамин голос, сразу же выбежали с улицы.
Несмотря на собственный голод, под пристальным и осуждающим взглядом Галины Ивановны еда застревала в горле. — Опять к Анатолию Сергеевичу бегала? Ублажала? — Нет. На ферме была, на работе. — Врешь, бесстыжая! Знаю я тебя. Был бы жив мой сынок, он бы тебя вразумил. Стыд и позор. — Мама, прошу вас, не при детях! Сколько можно повторять! — А пускай знают, — визжала свекровь, — что мамка у них гулящая! Глупая, сварливая баба.
Она все понимает, но язык будто помело, мечет слова, не думая о последствиях.
В этот момент терпение Тамары лопнуло. — Оля, Илья, наелись? Идите покормите козочку, я вас позову, — тихо, но твердо сказала она.
Дети, молча обменявшись взглядами, быстро вышли из-за стола.
Они уже привыкли к таким ссорам и не хотели быть их свидетелями. — Послушайте меня, Галина Ивановна. Не вам меня судить, в то время как ваша родная дочь, Ольга, ноги задирает перед чужими на театральных подмостках. — Это искусство! А то, чем ты занимаешься — грязь и распутство! — Распутство? — голос Тамары дрогнул от обиды и злости. — Благодаря этому «распутству» вы сейчас не пустые щи едите! Благодаря ему вы вчера наелись досыта пирогов с картошкой! Именно благодаря ему у нас на столе есть хлеб!
Или вы забыли, как в прошлом году ели лебеду и от голода скручивались?
Или как Илью в больницу везли, потому что он от голода опухать начал? — Ах, ты куском хлеба меня упрекаешь? Да как ты смеешь! — Вы сами начали этот разговор!
Вы сами вынудили меня сказать вам правду в лицо!
И знаете, я больше не могу.
Завтра же попрошу Анатолия Сергеевича выделить мне дом покойной Агафьи.
Сил моих больше нет. — Вот вернется Василий, он с тебя спросит! — За что спросит, за то и отвечу.
Если вернется.
Но вы прекрасно знаете, что его нет в живых.
Похоронка пришла еще в сорок третьем. — Сердце матери чует… — всхлипнула Галина Ивановна, отводя глаза. — Нет у вас сердца! Нет! — Резко поднявшись из-за стола, Тамара вышла из избы и направилась к бане, куда с утра набрала воды.
Привычно сложив поленья, она приступила к растопке печи, чтобы смыть с себя грязь дня и тяжесть беседы. — Мамочка, — тихо позвала дочь, касаясь плеча. — Бабушка тебя не любит? Почему она такая злая? Я помню, вы раньше дружили, а теперь постоянно ругаетесь. — Оля, ты еще маленькая, чтобы понимать это.
Вырастешь — сама все узнаешь.
Идите с братом в дом, я скоро позову.
Как только дети скрылись за дверью, Тамара опустилась на грубую лавку в предбаннике и, изнемогая, закрыла глаза.
В чем-то свекровь была права — сегодня она действительно была у Анатолия Сергеевича.
После этого долго сидела у реки, пытаясь собраться с мыслями и найти силы вернуться домой.
Но Галина Ивановна хорошо знала, зачем невестка навещает пожилого вдовца — явно не из любви и не по своей воле.
Она просто хотела выжить.
Да, переступив через гордость и растоптав нравственные принципы.
Женщины в селе косились на нее, шептались за спиной, а некоторые молча завидовали, ведь многие за прошлый год познали всю горечь послевоенной нищеты и голода.
Семь крестов на местном погосте молча свидетельствовали о той страшной поре.
Официальные причины смерти были разными, но все понимали истинный диагноз — голод.
Только вслух об этом говорить было нельзя.
В прошлом году, когда Галина Ивановна лежала ослабевшая, а Тамара боролась за жизнь сына, председатель в это время отправлял обозы с картофелем в Киев.
Государственный налог.
Отменить его было невозможно.
В отчаянии она пришла к Анатолию Сергеевичу, неся под плащом икону в серебряном окладе — последнюю память о покойной бабушке.
Она надеялась обменять ее на ведро картошки. — Не нужна мне твоя икона, — отрезал он. — Да и отчет у меня сведен. — Анатолию Сергеевичу, умоляю, помогите. Ради детей. — У Зинки четверо, и ничего, не бегает ко мне с иконами. — Его тяжелый, пристальный взгляд скользнул по ней, неся в себе холод и равнодушие. — Ей посылки из города приходят, а нам помощи ждать неоткуда.
У меня нет ни мужа, ни родителей… — Что ж… Мог бы помочь, но взамен… Нет, убери икону.
Лучше пройди, чайку выпей, да будь потише.
Она поняла, чего он хочет.
С чувством глубочайшего отвращения к себе и ему она переступила порог его дома.
А спустя час возвращалась обратно с несколькими сморщенными клубнями картофеля и маленьким мешочком муки.
Увидев его запасы, она осознала, что в отличие от односельчан, он не испытывает нужды.
Но попробуй кому-нибудь пожаловаться — сама и окажешься виноватой.
С тех пор он время от времени звал ее к себе.
С продовольствием стало чуть легче, государство понемногу залечивало раны, но, опасаясь повторения голода, Тамара продолжала эти унизительные визиты.
Два месяца назад Анатолий Сергеевич ночью принес ей козленка.
Спрятав животное в сенях, она строго-настрого запретила детям говорить об этом.
Несмотря на малый возраст, они уже понимали суровые законы сельской жизни.
Слишком рано пришлось им повзрослеть.
Свекровь, заметив козленка, сразу все поняла.
И, хоть с жадностью уплетала еду, добытую с таким трудом, не переставала ругать невестку, называя ее окаянной и грешницей.
Искупав детей и сама ополоснувшись, Тамара легла спать.
Воды в бане хватило бы и для свекрови, но пусть сама заботится о своих старческих телах.
Хватит с нее!
Силы на оскорбления есть — найдет и на умывание.
Тамара подозревала, что та не так больна, как старается казаться.
Едва небо на востоке стало светлеть, она поднялась и направилась на ферму, где начинался ее трудовой день с утреннего удоя.
Закончив дойку, она направилась домой, но вдруг увидела, что навстречу бегут запыхавшиеся Оля и Илья. — Мама, мама! Беги скорее! — Что случилось? — внутри нее похолодело. — У нас гости! — сердце на мгновение замерло.
Неужели Василий?
Вернулся, когда уже не было надежды? — Кто? Папа? — Нет, тетя Ольга! И она не одна, а с братиком! — Постойте, не торопись… С каким братиком? — С Сергеем. Сама увидишь!
Тамара вошла во двор и поднялась на крыльцо.
Переступив порог, она увидела Ольгу, сестру покойного мужа, а на ее руках спал маленький, видимо, полугодовалый ребенок. — Здравствуй, Оля. — А вот и наша окаянная пожаловала.
Проходи, да чаю нам налей, — высокомерно бросила Галина Ивановна.
Ольга с неодобрением поморщилась, сочувственно глянув на невестку.
Тамара слегка махнула рукой, показывая, что все в порядке.
В этот момент ребенок проснулся и громко заплакал.
Ольга ушла в соседнюю комнату кормить его, а вслед за ней, не в силах скрыть нетерпение, последовала и бабушка.
Когда Галина Ивановна возилась с внуком, а дети с интересом наблюдали за новым членом семьи, Тамара позвала Ольгу, и они вышли во двор.
Сев на заскрипевшую лавочку, она вопросительно посмотрела на золовку: — Надолго к нам? — Нет, — покачала головой та. — Три года назад сбежала, ни разу не появилась, а теперь вдруг? Что случилось? — По матери соскучилась. Знаешь, Тамара, она, кажется, совсем тронулась. Тебя распутницей называет, все твердит, что Василий вернется и тебе хуже будет… — Оля, ей так легче.
Хоть какая-то надежда в душе теплится. — А ты?
Ты веришь?
