Валентина Павловна не ответила.
За окном во дворе звонко перекрикивались дети. Где-то дальше, на соседней улице, нетерпеливо просигналила машина.
Ольга смотрела на свекровь — на эту немолодую женщину с выпрямленной спиной, плотно сжатыми губами и упрямым взглядом — и пыталась разобраться в себе. Острой злости уже не было. Она будто выгорела, оставив после себя усталость и горький осадок. Ольга вдруг подумала, что Валентина Павловна, возможно, искренне считала всё происходящее правильным. В её представлении схема могла выглядеть совершенно логичной: я помогала, я вкладывалась, значит, теперь имею право требовать. Может быть, она и правда не заметила той границы, за которую нельзя заходить. А может, заметила — но всё равно сделала шаг.
— Валентина Павловна, — произнесла Ольга спокойно, без вызова. — Я вам не враг. Мне важно, чтобы вы это понимали. Но из собственного дома я не уйду.
Свекровь долго смотрела на неё, словно пыталась найти в её лице слабину.
— Вы ещё молодые, — наконец сказала она почти шёпотом. — Вам кажется, будто вы уже всё знаете.
— Мы хотя бы стараемся понимать, — тихо ответила Ольга.
Позже, когда Валентина Павловна ушла в свою комнату, Ольга стояла у раковины и мыла посуду. Из комнаты доносились шаги Дмитрия: он ходил туда-сюда, останавливался, снова начинал мерить пол. Через несколько минут он появился на кухне, молча встал рядом, взял полотенце и принялся вытирать чистые тарелки.
Они долго ничего не говорили.
— Прости меня, — наконец выдавил он.
Ольга не подняла глаз, продолжая смотреть на струю воды.
— За что именно?
— За то, что промолчал тогда. Когда она впервые заговорила об этом… Я решил, что всё как-нибудь уляжется само. Что мама одумается.
— Само ничего не проходит, Дмитрий, — устало сказала она.
— Понимаю. — Он аккуратно поставил тарелку на полку. — Ты правда думала о разводе?
Ольга на несколько секунд замерла.
— Я думала о том, что у меня есть право выбирать, — сказала она наконец. — И это многое меняет. Когда понимаешь, что выход существует, ты уже не чувствуешь себя загнанной в угол.
Дмитрий медленно кивнул. По его лицу было видно: только сейчас до него по-настоящему дошло что-то важное о женщине, с которой он жил.
— И что теперь будет с мамой? — спросил он.
— Твоя мама взрослый человек, — ответила Ольга. — Она сама решит. Захочет — вернётся в свою квартиру. Захочет — найдёт другой вариант. Но это должно быть её решение, Дмитрий. Не наше.
— А дача?
— Дача останется дачей, — сказала она. — Будем ездить туда летом, как собирались. Жарить шашлыки, чинить калитку, красить забор. Обычная нормальная жизнь.
Дмитрий взял её руку — мокрую, скользкую от мыльной пены — и крепко сжал.
— Я с тобой, — произнёс он. Будто ему нужно было сказать это вслух ещё раз, чтобы не осталось ни малейшего сомнения.
Ольга посмотрела на него долго и внимательно. Потом едва заметно кивнула.
Через две недели Валентина Павловна уехала обратно в свою квартиру. С арендаторами пришлось договариваться, чтобы они освободили жильё на месяц раньше. Собиралась она молча, с тем самым прямым достоинством, с каким раньше выдвигала свои условия. Даже фикус забрала с собой.
Уже на пороге она задержалась и посмотрела на Ольгу.
— Ты жёсткая женщина, — сказала Валентина Павловна.
— Я просто знаю, где моё, — ответила Ольга.
Свекровь немного помолчала. Потом едва-едва кивнула — не соглашаясь, нет. Скорее признавая сам факт.
Дверь за ней закрылась.
Ольга ещё какое-то время стояла в прихожей. Она оглядела светильник, который когда-то выбирала сама, полку, которую собственноручно вешала, маленькое зеркало у входа в деревянной рамке — бабушкин подарок. Всё было на своих местах. Всё было её.
Потом она прошла на кухню, включила чайник и распахнула окно.
Во дворе цвели яблони. Откуда-то тянуло сиренью. Солнечный свет ложился на старый стол, за которым они ели, спорили, замолкали, а потом снова начинали разговаривать.
Это был её дом.
И отдавать его она никому не собиралась.