О том, что отец Дмитрия ушёл из жизни слишком рано, и ей пришлось тащить всё на себе. О том, как она урезала собственные желания, экономила на себе, лишь бы сын был одет, накормлен и не чувствовал себя хуже других. О том, что у детей перед родителями есть долг, и это не прихоть, а будто бы самый обычный порядок вещей. Она говорила, что просит не дворцов и не роскоши, а всего лишь спокойной, достойной старости, пока ещё есть силы радоваться каждому дню. Напоминала и про деньги от сдачи своей квартиры: мол, она не прятала их для себя, а исправно приносила в общий дом, вкладывала в семейные нужды, поэтому теперь вправе ожидать ответного участия, а не места в проходной комнате, где приходится жить среди чужих разговоров и чужих правил.
Ольга слушала её молча. На лице не дрогнул ни один мускул, но внутри постепенно поднималось уже не раздражение. Это было что-то иное — жёсткое, ледяное, окончательное.
Когда Валентина Павловна наконец выдохлась и замолчала, Ольга поднялась со стула, поправила на себе кофту и спокойно посмотрела на свекровь.
— Валентина Павловна, я вас услышала, — произнесла она ровно. — И правда понимаю: вы помогали деньгами, вам непросто, вы устали. Но то, чего вы сейчас добиваетесь, не называется помощью. Вы хотите забрать у меня жильё. Квартиру, которую мне оставила бабушка. Квартиру, где я всё делала своими руками и где прожила десять лет. Такого не будет.
— Ольга… — начал было Дмитрий.
— Нет, — она резко перевела взгляд на мужа, и в её глазах было столько твёрдости, что он сразу замолчал. — Дмитрий, ты стоишь у окна и не вмешиваешься. Значит, таков твой выбор. Но одну вещь ты должен понять прямо сейчас. Если выбор поставлен так: либо я ухожу, либо остаюсь, — я остаюсь. Здесь. В своей квартире. А если ради этого придётся расторгнуть брак, я это сделаю. Потому что по закону квартира останется за мной, а вместе с ней я получу ещё и половину дачи.
Валентина Павловна коротко ахнула, будто ей не хватило воздуха.
Дмитрий заметно побледнел.
— Ты… — он смотрел на жену растерянно. — Ты правда так говоришь?
— Я бы хотела совсем другого, — в голосе Ольги впервые прорезалась горечь, которую она до этого старательно удерживала. — Я хотела бы, чтобы мой муж оказался рядом со мной в тот момент, когда его мать решила забрать мой дом. Но если ты не способен меня защитить, я защищу себя сама.
Пауза растянулась надолго. За стеклом шумел двор, где-то хлопнула дверь подъезда.
Дмитрий медленно отступил от окна. Потом подошёл к столу и сел — не рядом с матерью, а напротив неё. Сжал пальцы в замок и некоторое время смотрел вниз.
— Мам, — наконец сказал он. — Нет.
Валентина Павловна подняла на него глаза.
— Что значит — нет?
— Я не стану просить Ольгу уйти из её квартиры. Это неправильно. Ты не имеешь права этого требовать.
— Я ничего не требую! — вспыхнула она. — Я прошу! Я просто объясняю, почему это честно!
— Нет, мам. Это как раз нечестно.
Дмитрий говорил негромко, но в его голосе появилась твёрдость, которой Ольга раньше почти не слышала. Она смотрела на него и не могла разобраться в собственных чувствах. С одной стороны — облегчение: он всё-таки произнёс это. С другой — боль, потому что до таких слов их пришлось довести почти до края.
— Ты вложилась в дачу, — продолжил Дмитрий. — И мы за это благодарны. Но это была помощь семье, а не сделка. Никто не договаривался, что взамен ты получишь квартиру Ольги. Если бы вопрос изначально стоял именно так, я сразу сказал бы «нет». Эта квартира принадлежит ей. Мы живём здесь потому, что она нас сюда впустила. Это её дом.
— Значит, я для вас никто, — тихо сказала Валентина Павловна, и голос её надломился.
— Ты моя мать, — Дмитрий посмотрел на неё прямо. — Именно поэтому я и говорю правду. То, что ты задумала, выглядит нечестно. Квартира, аренда, дача — всё это будто заранее складывалось в ловушку. Мне не хочется так о тебе думать, мам. Прошу, скажи мне, что я ошибаюсь.